Олеся стояла в дверях, чувствуя, как по позвоночнику скользит ледяной ток. Она хотела закричать, выгнать её прочь, но вместо этого выдавила:
— В следующий раз, пожалуйста, предупреждайте.
— Конечно, конечно, — обиженно надула губы свекровь. — Такая неблагодарная.
И тут же, как на заказ, раздались шаги Артёма. Он вернулся с работы. И Людмила Борисовна, будто актриса на сцене, всклипнула:
— Я ведь только помочь хотела!
Артём нахмурился, бросил на Олесю осуждающий взгляд:
— Ты могла бы быть помягче.
И тогда Олеся поняла: в их доме она — гостья, а хозяйка здесь — его мать.
С каждым днём ей становилось тяжелее дышать. Она перестала чувствовать дом своим. Всё вокруг напоминало о присутствии третьего человека:
— Шторы, купленные без её согласия («Мама подарила»).
— Ковёр в гостиной («Он старый, зато с историей»).
— Даже кастрюля на кухне («Мама говорит, в этих лучше суп получается»).
В какой-то момент Олеся осознала: их жизнь была тихо перекроена под комфорт одного человека. Не её, ни Артёма, а Людмилы Борисовны.
И всё чаще по вечерам, лёжа в темноте, она ловила себя на мысли: «А для чего я вообще здесь? Кому нужна в этой жизни на вторых ролях? И почему терплю?»
Внутри неё росло нечто тёмное и острое, как заноза, вонзившееся под кожу. Терпение трещало по швам, но она всё ещё держалась. Она верила, что сможет отстоять своё место, — и боялась признаться себе, что это место, возможно, ей никогда и не предназначалось.
С каждым днём натянутая вежливость Олеси превращалась в тонкий, рвущийся лёд, но окружающие делали вид, будто ничего не происходит.
— Ты просто переутомилась, — говорила её собственная мать по телефону.
— У всех бывают трудности в начале, — сочувственно кивали подруги.
Артём вообще не замечал ничего. Или делал вид, что не замечает. Он привык жить между двумя женщинами, и ему было удобно.
Через месяц после переезда Людмила Борисовна «обрадовала» их новой новостью:
— Я тут решила: вы, как молодые, будете много работать, а я могу забирать у вас ключик — чтобы приходить, если что-то понадобится.
Олеся попыталась возразить, но Артём быстро поддержал мать:
— Ну что ты, действительно удобно будет. Мама подстрахует.
«Подстрахует». Олеся вспоминала, как несколько дней назад вернулась домой и увидела, что постель застелена иначе, чем она привыкла. Как на кухне в другом порядке стояла посуда. Кто-то бесшумно перекраивал её пространство, будто подтачивал её изнутри.
Она снова проглотила протест, снова решила промолчать.
А на следующий день Людмила Борисовна стояла на их кухне и, закатав рукава, перебирала содержимое холодильника:
— Что это за ерунда? Чипсы, соусы… Я вам правильное питание наладить хочу.
Олеся стояла в коридоре, держась за дверной косяк, и в горле у неё вставал ком. Это была не помощь. Это было нашествие.
