Она встала пораньше и вышла на крыльцо. Трава сияла росой, по доскам ползли солнечные квадраты, соседская кошка ловко перешагнула через лейку. «Как просто жить, когда ничего не делишь», — подумала Галина и поставила рядом с дверью свой стул: «Здесь будет моё место».
К маю приехали дети. На крыльце появились резиновые сапоги, во дворе — ведёрки, в домике — пакеты с едой, мяч, коляска. Светлана сияла: «Море воздуха! Огород! Курочки у соседей!» И снова всё стало «общим»: стул, стол, полки. Галина подвинула пледы, вынесла книги в сарай «чтобы малыши не раскидывали», переселилась на узкую кушетку в кладовке «чтобы никому не мешать». Руки двигались привычно: траекторию уступок они помнили лучше головы.
— Бабушка, — однажды спросил внук, задержавшись у порога, — а у тебя есть свой дом?
— Этот мой, — ответила Галина и вдруг услышала, как неуверенно звучат её слова.
— Но тут все живут, — серьёзно сказал мальчик и убежал к построенной из коробок крепости.
В тот вечер Галина достала школьную тетрадь и написала аккуратным почерком: «Сначала — большая комната. Потом — маленькая. Потом — зал. Потом — кухня. Теперь — дача. И везде я оставляла себе уголок: полочку, крючок, кресло. Я думала, что так правильно, потому что семья. Но бесконечно уступать нельзя: если всё время уходить в сторону, однажды упираешься в край». Она поставила точку и почувствовала, как в груди будто расправились крылья.
Когда семья уехала в город на будни, сад снова стал тихим. Галина сидела на ступеньке крыльца, слушала далёкий поезд и думала о том, что можно делать «для себя». Сходить в городскую библиотеку, записаться на «Громкое чтение по четвергам», отправить резюме в пекарню у вокзала — её пироги в подъезде считали лучшими. Или сдать клубнику в соседнюю лавку фермерских продуктов, а заодно купить себе красивый чайник, который будет стоять только на её столе.
Она поехала в город ранней электричкой, в вагоне пахло железом и яблоками. В библиотеке было прохладно и тихо, библиотекарша с серёжками-звёздочками сказала: «Приходите, у нас по пятницам встречи киноклуба». Галина записалась в два кружка сразу и, возвращаясь, вдруг заметила, что улыбается прохожим. В груди было так же светло, как на балконе её старой спальни, где по утрам лежал золотой прямоугольник света.
Летом они приезжали чаще. Привозили с собой движение, смех. Галина училась не исчезать. Если Светлана распахивала шкаф и раскладывала там детские вещи, Галина спокойно говорила: «Эта полка моя. Здесь будут книги». Если Артём включал телевизор, она просила: «Потише, пожалуйста. Я читаю». Слова сначала звучали чужими, но после каждого такого «пожалуйста» она чувствовала, как невидимая граница поднимается на сантиметр и держит её маленький мир.
— Мама, — однажды сказала Светлана, — я понимаю, что мы вас прижали. Оно как-то получилось само собой. Простите, если было больно.
— Я тоже виновата, — ответила Галина. — Я молчала так долго, что вы привыкли. Но учусь говорить. Давай учиться вместе.
