— Да ну чего он-то! Говори ты уже, не тяни! Мне ещё из-за тебя Елизарова теперь отшивать. Он всё мечтает со мной поужинать. Что Женя сказал?
— Он услышал, и его словно подменили. Он… будто окаменел. Я его обнимаю, вопросы задаю, а он сидит, как статуя. Я так испугалась. «Женя, что случилось?!» — спрашиваю. Не отвечает. Потом отстранился, ушел в ванную. Вышел через полчаса, наверное. Сказал… сказал…
Надя завыла опять. Я закатила глаза.
— Сейчас, Марин! Сейчас… — она выдохнула и закончила. — Сказал, что никогда не женится на мне. Ему жаль, но это исключено.
— Потому, что родители поди не позволят, да?
— Как ты узнала? — поразилась Надя.
— Ну… есть такие семьи. Чтут традиции. Браки заключаются только с людьми своей национальности. Кровь они не смешивают ни при каких обстоятельствах. Думаю, у Жени именно такая семья. Традиционная. Если он пойдет против них, его и прогнать могут.
Надя помолчала и сказала:
— Ты как будто была вчера там. С нами. В моей квартире. Ты всё знала! Почему? Почему ты молчала?!
— Тихо! Тихо! Что я должна была тебе сказать? Есть ведь и исключения!
— А мне вот… не повезло!
— Так он бросил тебя?
— Он сказал, что готов поддерживать меня и ребенка. Но фамилию ему свою не даст. И когда женится на подходящей девушке, то просто уйдет, и всё. Всё будет кончено.
— А! А пока не женился, готов жить с тобой?
— Я сказала, что меня это не устраивает. Сказала, что не может жениться — пусть проваливает. Он ушел. А я… кажется, словно я умру сейчас. Совсем умру, понимаешь?
— Понимаю я всё, Надь. Мне работать надо бежать. Давай после работы, да? В Джонджоли пойдем, сядем там в уголке, вина закажем, и обсудим.
— Мне теперь нельзя вина. — Надя улыбнулась, и взгляд её посветлел. — Я сок попью. Или чай.
Жадов к вечеру сообщил мне, что Кузумян больше у нас не работает.
— Ясно. Сочувствую. — сказала я.
— Обойдусь. — махнул рукой Петр Игоревич.
Не знаю, звонила ли Надя Евгению, разговаривала ли с ним после всего случившегося. Кузумян больше на работе так и не появился, а Надя о нём не заговаривала. С каким исступлением она во время их романа делилась своим счастьем, с таким же упорством теперь Надя хранила тишину. Ни слова о Жене из неё нельзя было вытянуть. А если где-то в коллективе кто-то вспоминал о нём, совершенно без задней мысли, она тут же уходила от таких разговоров подальше.
В тот день, когда мы последний раз говорили о Жене, вечером, в кафе, после работы, я спросила Надю, уверена ли она в своем решении оставить ребенка. Ребенка, который не будет иметь права узнать своего отца. И бабушку с дедушкой. Вообще никого со своей армянской стороны.
— А убивать его лучше, что ли? — фыркнула Надя. — Слушай, мне двадцать семь лет. Я умная, успешная, хорошо зарабатываю. Квартира своя. Почему бы мне и не родить? Буду ему и за маму, и за папу.
