Молчание тянулось долго. Изредка слышалось чириканье воробьёв да далёкие голоса детей во дворе. Ольга вдруг заметила, как мать украдкой смотрит на неё из-под лба; во взгляде смешались усталость и желание хоть как-то защититься.
— Ты ведь всегда была против перемен… — негромко сказала Ольга, почти себе под нос.
Вера отозвалась не сразу:
— Я просто хочу покоя… Не знаю, получится ли у нас вообще сделать что-то вместе.
Слова повисли в воздухе тяжело и неловко. Мать отвернулась к окну, а дочь сжала ладони так крепко, что побелели костяшки пальцев.
Снова взялись за дело под вечерний гул города: стены казались ещё более кривыми при закатном свете; штукатурка осыпалась кусками при каждом движении шпателя. Вскоре спор вспыхнул снова: теперь из-за цвета новой шторы и места для чайника.
— Всё время одно и то же! — сорвалась Ольга и вышла на балкон, чтобы вдохнуть воздуха.
Вера осталась одна среди коробок со штукатуркой и свёрнутых ковров; сквозняк гонял по полу клочья старой газеты.
Когда напряжение уже достигло предела, Ольга вернулась в кухню и машинально потянула за край отклеивающихся обоев у окна. Полоса бумаги легко отделилась, обнажив узкую нишу между стеной и батареей. Там что-то зашуршало — явно не мусор и не пыль.
Она нагнулась ближе и осторожно вытянула небольшой свёрток: пачка пожелтевших писем была перевязана тонкой тесьмой. Бумага хрустнула под пальцами; один из конвертов выскользнул прямо на ладонь Ольги.
В этот момент Вера подошла ближе. Луч закатного солнца прорезал комнату полосой света; пыль закружилась над письмами невесомым облаком. Несколько секунд они обе молчали: руки дочери дрожали едва заметно, мать смотрела на находку так пристально, будто увидела призрак прошлого.
— Это твои? — хрипло спросила Ольга.
Вера медленно присела рядом:
— Похоже… Я совсем забыла про них…
Они долго смотрели друг на друга поверх раскрытого конверта: вдруг стало ясно — сейчас можно спросить всё то важное, что годами откладывали на потом.
Ольга медленно развязала тесьму, стараясь не повредить пожелтевшие края конвертов. На столе, среди отвёрток и рулетки, письма казались почти чужими — из другой эпохи. Вера молчала, её руки скользили по столешнице в поисках опоры. Окна пришлось закрыть: на улице похолодало, и вечерний ветер больше не приносил запаха травы — только уличную пыль да далёкие крики детей.
Ольга вынула первое письмо. Почерк был резкий, местами сбивчивый. Она прочитала вслух несколько строк: о том, как в середине восьмидесятых писавший скучал по Вере, жаловался на очереди за маслом и вспоминал летние вечера у реки. Вера слушала с опущенной головой; взгляд её блуждал по облупленной стене.
Письма оказались от человека, о котором Ольга слышала лишь вскользь — старого друга семьи, исчезнувшего после перестройки. Из обрывков фраз проступали забота и неловкая нежность. Ольга заметила: мать чуть улыбнулась уголками губ, но голос её был тихим.
— Ты почему их спрятала? — спросила она не сразу.
