— Она куратор. В галерее. Выставка будет. Хочет мои работы. Я думала, может, взять пару дней, побыть в мастерской. Ты не против?
Тихон помолчал, потом положил телефон.
— Ты же не такая, — сказал он вдруг. — Ты домашняя. Зачем тебе это всё?
Эля подняла взгляд. Его лицо было спокойным. Даже немного ласковым. Только вот от этой ласки стало холодно. Потому, что в его «ты домашняя» — не было про неё. Только про его удобство.
В ту ночь она не спала. Сидела на кухне, пила чай и смотрела на попугаев. Один из них всё пытался выбраться из клетки, толкаясь о прутья. Второй молча сидел на жердочке. И почему-то впервые ей стало страшно, что она — это второй.
Ася приезжала к ней несколько раз. Привозила кофе в бумажных стаканах, говорила быстро, порой сбивчиво, но от неё веяло жизнью. Такой, в которой решения принимаются с азартом, а не с оглядкой.Они сидели на балконе, на старых подушках, между кадками с когда-то зелёными, а теперь унылыми растениями, и Эля впервые за долгое время говорила о себе. Не как о жене. Не как о «невестке». Как о художнице.
— Тебе надо выходить, Эль, — сказала Ася как-то. — Не из квартиры, из клетки. Ты всю жизнь будто извиняешься за то, что существуешь. Но ты умеешь видеть. Это нельзя терять.
Эля молчала. Потом спросила:
— А если уже потеряла?
Ася посмотрела на неё и мягко, но твёрдо сказала:
Они с Тихоном не ссорились. Они вообще почти никогда не ссорились. Это был их способ жить: избегать конфликта, сползать в тишину, вежливо молчать. Но теперь в этой тишине появилась трещина.
— Ты изменилась, — сказал он однажды вечером, не глядя.
— Я просто вспомнила, какой была, — ответила она.
— А я что, плохой? — с уязвимостью, не пряча обиды.
— Ты… просто остался. А я нет.
Он ушёл на балкон курить. А она осталась на кухне и впервые не пошла за ним мириться.
Ситуация начала обостряться с очередной инициативы свекрови: та решила, что на кухне срочно нужно поменять шторы — зелёные «вызывают тоску». Не спросив, принесла бежевые с золотистыми цветами, повесила сама.
— Тебе же нравится уют! — радостно сообщила Тамара Львовна. — А эти старые… ну извини, Эля, но на них без слёз не взглянешь.
Тихон промолчал, даже похвалил: «Да, нормально получилось». А Эля в этот момент стояла у плиты, мешая кашу, и в её ладони дрожала ложка.
— Может, в следующий раз вы и мою одежду поменяете? — спокойно спросила она.
— Ну что ты сразу! — всплеснула руками свекровь. — Всё для дома стараемся!
В тот же день Лида принесла старый ковёр из детской комнаты племянника:
— Он пока не нужен. У вас под обеденным столом как раз голо. Смотрите, влезает идеально!
Она уже раскатала ковёр, не спросив. Эля подошла, подняла край и заметила пятно.
— Да ерунда, гуашь. Почти не видно, — отмахнулась Лида.
