Дверь в ее комнату была приоткрыта, и оттуда пахло не пыльными книгами и лавандой, а чем-то чужим, приторно-сладким, как детская присыпка. Марина остановилась в коридоре, не снимая плаща. Усталость от двухдневной конференции во Владимире, гудевшая в ногах и плечах, мгновенно испарилась, сменившись ледяным недоумением. Она приехала на день раньше, хотела сделать сюрприз, отдохнуть в тишине. Сюрприз, кажется, удался.
Она толкнула дверь. Вместо ее привычного, чуть старомодного мира — бежевые обои, тяжелый письменный стол из карельской березы, стеллажи до потолка, забитые альбомами по искусству и краеведческой литературой, — на нее смотрела безликая голубая комната с белыми облачками и медвежатами. У окна, где стояло ее любимое вольтеровское кресло, теперь ютился белый комод с пеленальной доской. На месте ее стола — детская кроватка с балдахином. Ее ковер, иранский, с вытертым от времени узором, который она помнила с детства, исчез. Под ногами лежал бездушный синтетический коврик с изображением жирафа.
Марина медленно, как во сне, шагнула внутрь. Воздух был плотным от запаха новой мебели из ДСП и детской косметики. Она провела рукой по гладкому бортику кроватки. Холодное, лакированное дерево. Чужое. Взгляд метнулся по углам. Ничего ее. Ни единой вещи. Ни стопки книг на подоконнике, ни старой фарфоровой куклы, сидевшей на шкафу, ни ее швейной машинки «Зингер» в углу. Комната, бывшая ее крепостью, ее раковиной, ее личным пространством на протяжении сорока из ее пятидесяти четырех лет, была стерилизована. Вычищена. Ее жизнь, ее следы, ее запахи — всё стерли, как грифельный набросок с ватмана.
Она опустилась на пол, прямо на этого глупого синтетического жирафа, не чувствуя холода. Сумка с докладами и сувенирами из Суздаля глухо стукнулась о пол. Ключи выпали из ослабевшей руки. В голове была абсолютная, звенящая пустота. Это было не горе, не обида, еще не гнев. Это был шок, парализующий, как удар тока. Словно она вернулась домой, а дома нет. Есть стены, есть крыша, но ее место в этом мире просто аннигилировали. За ненадобностью.
Из кухни доносился голос сестры, Ольги, говорившей по телефону. Смеялась. «Да нет, Катюша умница, всё сама. Я только помогаю… Да, правнук — это счастье, конечно…»
Марина встала. Ноги были ватными, но держали. Она прошла на кухню, молча села за стол. Ольга, полная, румяная, всё еще красивая в свои пятьдесят восемь, закончила разговор и обернулась.
«Мариночка! Ты чего так рано? Мы тебя завтра ждали! — ее лицо расплылось в радостной улыбке, которая тут же погасла, наткнувшись на выражение лица Марины. — Что-то случилось? На работе?»
Марина смотрела на сестру так, будто видела ее впервые. На эту женщину, с которой они делили одну комнату в детстве, одни секреты в юности, одну квартиру почти всю жизнь.
«Где мои вещи?» — голос был тихим, хриплым, совершенно чужим.
Ольга засуетилась, стала наливать чай. Ее движения были нервными, слишком быстрыми.
«Мариш, ну ты присядь, с дороги… Устала, наверное. Сейчас я тебе всё объясню».
