«Я не устала, Оля. Я спрашиваю, где мои вещи».
Ольга поставила перед ней чашку с дымящимся чаем. Сама села напротив, сцепив пухлые пальцы на столе.
«Понимаешь, тут такое дело… Димка с Катей… ну, ты же знаешь, Мишенька родился. А у них комната маленькая, и прямо на проспект окна. Шумно, пыльно… А твоя — во двор. И побольше. Мы посовещались и решили…»
«Вы решили», — повторила Марина, не спрашивая. Это было утверждение. Она смотрела в глаза сестре, пытаясь найти там хоть тень сомнения, вины. Но там была только железобетонная, практичная правота.
«Ну да. Для ребенка же лучше. Тишина, солнышко утром. Мы всё аккуратно сложили. Твои книги, всё-всё… Часть на антресоли, часть на лоджию вынесли. Там сухо, ничего им не сделается. Стол твой Димка на дачу отвез, он тяжелый такой, громоздкий…»
«Мое кресло», — прошептала Марина.
«И кресло туда же. Ему там самое место, у камина. Будешь приезжать, сидеть…»
«А мне где сидеть здесь, Оля?»
Ольга вздохнула, как будто Марина была неразумным, упрямым ребенком.
«Мариночка, ну что ты как маленькая. Тебе комната эта зачем? Ты то в командировке, то на даче с весны до осени. Ночуешь тут дай бог два раза в неделю. А молодым надо жить, семью строить. Мы же одна семья, должны друг другу помогать. Мы тебе в зале диванчик поставим, новый, удобный. Места там много».
Диванчик в зале. В проходной комнате, где вся семья смотрит телевизор, где племянник с друзьями пьет пиво, где Катя качает на руках младенца. Марина смотрела на сестру, и холод, зародившийся в пустой комнате, превращался в твердый, острый кристалл ярости внутри. Она вдруг поняла. Ее не просто подвинули. Ее списали. Как старую вещь, которую жалко выбросить, но и места для нее в новой, светлой жизни уже нет. Она — архивариус в городском музее, хранительница чужих историй, чужой памяти — оказалась вычеркнута из своей собственной. Без права голоса.
«Ясно», — сказала она, вставая.
«Ты куда?» — испуганно спросила Ольга.
«За своими вещами. На лоджию».
«Да погоди ты! Давай поужинаем сначала! Я борщ сварила, твой любимый…»
Но Марина уже не слушала. Она прошла на застекленную лоджию. Ее жизнь была свалена в картонные коробки из-под бытовой техники. «Мультиварка», «Пылесос». На одной из них корявым почерком племянника было выведено: «Т. Марины книги». Небрежно, будто речь шла о старых журналах. Она открыла верхнюю коробку. Сверху лежал ее любимый том Цветаевой, с заложенной на странице старой открыткой из Феодосии. Уголок обложки был замят, страница порвана. Она аккуратно вынула книгу, расправила страницу. И в этот момент что-то внутри нее, державшееся на тонкой ниточке привычки и родственных чувств, с сухим треском оборвалось.
Она вернулась в кухню. Ольга всё еще сидела за столом, растерянная и обиженная. В дверях показалась Катя, молодая невестка, с ребенком на руках. Увидев Марину, она смутилась, потупила глаза.
«Тетя Марина, здравствуйте. А мы вас завтра ждали…»
