Парень оказался и правда тихим. Преподаёт в техникуме, любит шахматы, чинит часы, кофе варит «по-старинке» в турке. Сразу снял обувь, вещи аккуратно сложил, спросил, где мусорное ведро. Нина отметила: воспитанный. Не то что нынешние.
За вечерним чаем разговор сам вырулил на прошлое:
— А вы ведь работали с отцом? — спросил он, глядя поверх чашки. — Он вас вспоминал. Говорил, что был дурак, что не удержал.
Слова зависли. Нина положила ложку, посмотрела на него. Похож. Только глаза мягче. В них нет того усталого блеска, что был у Виктора.
— Всё бывает, — сказала она. — Главное, чтобы он дочку мою не обидел.
Саша улыбнулся, грустно:
— Нет, отец теперь другой. После развода он как будто ожил.
Нина кивнула. «Живой…» — подумала она. А у неё тогда, наоборот, свет выключили. Осталась только привычка: вставать, варить кашу, идти на работу.
— Странно, — тихо добавила. — Жизнь всё переворачивает. Кто-то расцветает, кто-то вянет. Потом всё наоборот.
Саша посмотрел на неё растерянно — будто впервые услышал, что взрослые женщины могут так говорить, без жалоб, просто как есть.
Позже, когда он ушёл спать, Нина сидела на кухне, слушала, как в комнате поскрипывает кровать. И думала: «Вот ведь судьба. Могла бы быть его мачехой, а стала кем? Родственницей понарошку? Свидетелем чужого счастья?»
Она посмотрела на окно — за стеклом тянулись жёлтые огни соседних домов. Достала старую коробку, где письма, фотографии. Нашла одно — чёрно-белое, они с Виктором у бухгалтерии, молодые, смеются. Сунула обратно. «Хватит, — подумала. — Сколько можно жить тем, чего нет».
Но заснуть всё равно не смогла.
Через полгода Лена пришла заплаканная.
В руках — кольцо, в глазах — пустота.
Даже пальто не сняла: вошла, села на табуретку у двери и тихо сказала:
Нина поставила чайник, но не включила.
— От меня, — голос дрожал. — Говорит, не тянет. Что всё сложно: я с детьми, он с долгами, у него сын, у меня ипотека… Говорит, я хорошая, но… не время.
Лена закрыла лицо руками и заплакала — не как раньше, громко и с отчаянием, а тихо, почти беззвучно. Слёзы падали на колени, и от этого становилось ещё больнее.
Она сидела, согнувшись, и плакала так, как плачут взрослые женщины — без надежды, без слов, будто в ней что-то оборвалось.
Нина гладила дочь по спине, молча. Что тут скажешь?
Жизнь, как старая пластинка, снова играет ту же мелодию — только голоса стали тише.
Она вспомнила, как когда-то сидела так же — с руками на коленях, с пустотой внутри, когда уходил Виктор.
И подумала: всё повторяется. Только актёры стареют.
Позже, ночью, когда Лена уснула на диване, телефон всё-таки зазвонил.
Голос — хриплый, усталый.
— Прости, — сказал он. — Я хотел, как лучше.
— Я знаю, — ответила Нина тихо. — Ты всегда хотел, как лучше. Только для кого?
Он молчал. В трубке тикали какие-то часы.
— Ты думаешь, я её не любил? — спросил он наконец.
— Думаю, — сказала Нина, — ты просто не умеешь по-другому. У тебя любовь — как ремонт: начинаешь с энтузиазмом, а потом устаёшь, бросаешь и уходишь.
