— Я вот думаю, — свекровь присела за стол и взяла булочку, — если квартира семейная, то и решения должны быть семейные. Верно, Костенька?
Он замялся, потом пробормотал: — Ну… да.
И тогда Мила поняла, что война началась окончательно.
В тот же день она пошла к подруге Жене. Женя работала юристом и умела слушать. Они сидели на кухне, ели солёные огурцы прямо из банки, и Мила рассказывала всё, от начала до конца.
— Подделка документов — это серьёзно, — сказала Женя, вытирая руки полотенцем. — Но тебе надо быть осторожной. Эти двое могут провернуть что угодно.
— Я же не преступница, — Мила нервно рассмеялась. — Это они будто из дешёвого детектива вышли.
Женя вздохнула. — Самые грязные истории происходят не в книжках.
Когда Мила вернулась домой, в прихожей уже стояла сумка свекрови. На полу валялись её тапки — старые, с вытертой подошвой. В квартире пахло её духами, тяжёлыми и приторными, как нафталин.
— Я поживу у вас подольше, — сказала Галина Михайловна, не глядя на Милу. — А там посмотрим.
И тут Мила почувствовала, как в ней поднимается злость — настоящая, обжигающая. Она вдруг ясно осознала: её дом захватывают.
И где-то глубоко внутри прозвучала мысль:
«Если я промолчу сейчас, потом уже никогда не смогу сказать вслух».
Вечером снова был скандал.
— Ты меня в гроб загоняешь! — кричала свекровь, хватаясь за сердце. — А я? — голос Милы сорвался. — Ты меня уже похоронила! С документами своими липовыми!
Константин бросился к матери, помог ей присесть на диван. — Мила, уймись! У мамы давление!
— Давление? — Мила усмехнулась. — А у меня, значит, не бывает? У меня только обязанности — кормить, убирать и молчать. А у вас с мамой — права.
Свекровь прикрыла глаза, но уголки губ подрагивали от довольной улыбки. Она знала, что сын её защитит.
Мила закрыла дверь спальни и села на край кровати. Долго сидела в темноте, слушая, как в соседней комнате мать и сын шепчутся.
И вдруг в голове прозвучало её собственное решение: «Я это так не оставлю».
Эта ночь стала переломной. Мила впервые за долгое время почувствовала себя не загнанной жертвой, а человеком, который готов драться за свою жизнь.
Она выключила телефон, чтобы не слышать ни звонков, ни упрёков. А утром встала и собрала папку документов. Пусть попробуют доказать обратное.
— Ты решила всех нас позорить? — голос Константина дрожал, но не от злости, а от какой-то липкой, мерзкой обиды. Он стоял у двери, будто собирался уйти, но никак не решался. — Позорить? — Мила резко повернулась к нему. — Это я позорю? Это я подделываю документы на собственную квартиру?
Галина Михайловна сидела на диване, как царица. В руках у неё был её вечный носовой платок, она время от времени прикладывала его к глазам, хотя ни одной слезы там не было.
— Ты думаешь только о себе, — проговорила она глухим голосом, с нажимом на каждое слово. — Я ведь мать. Родила, вырастила. Мне теперь негде жить. А у тебя, смотри, какой уют. Ты жадная и эгоистичная!
