На работе она ходила, как зомби. Ошиблась в отчётах, влетело от начальника. Но хуже всего было возвращаться домой: дверь открываешь — и сразу запах чужой еды, какой-то пережаренной капусты, которую она терпеть не могла. В её квартире!
— Оля, — Валентина Петровна выглянула с кухни в фартуке, который зачем-то достала из её ящика, — я тут пирожки напекла, бери, угощайся. — Не хочу, спасибо, — коротко ответила Ольга и пошла в зал.
Но в зале её уже ждала сцена. Светка раскладывала свои вещи по шкафам. Не в гостиной, а в спальне.
— Света, — Ольга остановилась у двери, скрестила руки, — ты зачем мои полки занимаешь? — Ну, а куда мне? — та даже не обернулась. — Ребёнку вещи нужны, а у тебя тут пусто стояло. Мы же не чужие. — Чужие, — сказала Ольга тихо, но так, что Светка вздрогнула.
Вечером Артём попытался «уладить». — Ну ты потерпи чуть-чуть, — сел он рядом, обнял её за плечи. — Мама нервничает, Светке тяжело, с ребёнком же. — А мне, значит, легко? — она отстранилась. — Ты вообще понимаешь, что у меня ощущение, будто меня из моего же дома выселили? — Оль, ну ты же знаешь, это всё временно. — «Временно» — это неделя. А у них уже чемоданы в шкафу!
Он вздохнул и пошёл курить на балкон. Он всегда уходил на балкон, когда не знал, что сказать.
Через пару дней ситуация стала хуже. С утра Ольга зашла в ванную — а там чужая зубная щётка. Детская, с Человеком-пауком. Её чашка для щёток, в которой всегда стояли две — её и Артёма, — теперь выглядела как казарма.
Она молча вышла, но внутри уже закипало.
На кухне свекровь вальяжно распоряжалась кастрюлями: — Олечка, я тут борща сварила. Твоё мясо взяла, ничего? Оно ж всё равно общее. — Нет, Валентина Петровна, не общее, — резко ответила она. — Это моя квартира и мои продукты. — Господи, какие мы жадные, — театрально всплеснула руками свекровь. — Я ж для семьи стараюсь.
Тем временем Светка кинула ещё полено в костёр: — А вообще, Оль, ты странная. Живёшь в двух комнатах, а ведёшь себя, как будто это твоя личная дача. Мы же тоже семья. — Нет, — отрезала Ольга, и руки её задрожали. — У меня семья — это я и мой муж. Точка.
— Слышь, Артём! — крикнула Светка. — Твоя-то вообще с катушек слетела. Думает, что она одна тут решает.
Артём вышел из спальни, потерялся между двумя лагерями. Смотрел на мать, на сестру, на жену, как ребёнок, который боится выбрать неправильную сторону.
— Артём, скажи им! — повысила голос Ольга. — Это моя квартира. Моя. Я её унаследовала. Здесь никто не будет хозяйничать. — Ну, Оль… — начал он. — Только попробуй сейчас сказать «потерпи» — и будешь ночевать на лестнице, — процедила она.
Свекровь схватилась за сердце: — Господи, за что мне такое? Я же ради сына! Старая женщина без крыши…
Светка подхватила: — Да, выгнать мать и племянника — ну это вообще, Оль, позор. Люди добрые такого не делают.
И тут Ольга впервые ощутила, что её не просто раздражают — её давят. Они пытались заставить её чувствовать вину. За что? За то, что она хочет жить в своём доме спокойно?
