Вечер. Я сидела на кухне у мамы, разглядывая узоры на старой клеенке, когда в дверь позвонили. Через глазок увидела Диму — он стоял, сгорбившись, без привычного галстука, с папкой в руках.
Открыла. Мы молча смотрели друг на друга. За эти три дня он постарел на десять лет — глубокие тени под глазами, небритые щеки.
— Заходи, — наконец сказала я.
Он шаркнул ногами, вытирая ботинки, хотя на улице было сухо. Эта привычная до абсурда деталь вдруг резанула по сердцу.
— Мамы нет? — спросил он, оглядываясь.
— В больнице у тети Люды. — Я указала на папку. — Это оно?
Он кивнул, положил документы на стол. «Расторжение брака» — гласила надпись. Я медленно провела пальцем по буквам.
— Подписать нужно здесь и здесь, — его голос был пустым, как коридор в ЖЭКе.
Я взяла ручку, но не подписывала, а вертела в пальцах.
Он резко поднял голову:
— Видел. И комменты под ним тоже. Теперь вся наша семья в дерьме, ты довольна?
Я откинулась на спинку стула:
— А когда твоя сестра травила меня — это нормально было? Когда твоя мать назвала меня шлюхой — это семейная традиция?
Дим кулаки сжались, но голос остался ровным:
— Ты могла просто уйти. Без этого… цирка.
Я вдруг рассмеялась. Смех получился горьким, как полынь.
— То есть я должна была молча стерпеть, да? Как терпела пять лет? Чтобы вы все дальше считали меня тряпкой?
Он ничего не ответил, только смотрел в окно, где зажигались вечерние огни.
— Дима, — я наклонилась вперед. — Скажи честно. Ты хоть раз любил меня? Не удобную жену, не домработницу, а именно меня?
Его веки дрогнули. Этот микроскопический жест сказал больше любых слов.
— Не надо этого, — пробормотал он. — Подпиши и давай закончим.
Я взяла ручку, вывела свое имя. Ровно, без дрожи. Вторую подпись поставила с особым удовольствием.
— Вот и все, — сказала он, забирая документы. — Через месяц будет заседание. Приходить не обязательно.
Я проводила его до двери. Он уже взялся за ручку, но вдруг обернулся:
— Почему ты не боролась? Хотя бы за нас…
Этот вопрос ударил неожиданно. Я посмотрела в его глаза — впервые за долгое время — и поняла: он искренне не понимал.
— Я боролась, Дима. Каждый день. Просто ты этого не замечал.
Он вышел, не попрощавшись. Я закрыла дверь, прислонилась к ней лбом. В груди была странная пустота — ни боли, ни злости, только усталость.
Телефон зажужжал в кармане. Сообщение от коллеги: «Ты в курсе, что Ольгу только что уволили? По слухам, еще и заявление в полицию подадут за кражу данных.»
Я не ответила. Выключила телефон, поставила чайник. За окном гас закат, окрашивая стены в багровые тона.
Через месяц я буду свободна. По-настоящему.
Чайник засвистел, но я не спешила его выключать. Пусть пошумит — в этой квартире стало слишком тихо.
Прошел ровно месяц. Утро начиналось как обычный будний день — кофе, новости, сборы на работу. Только сегодня вместо офиса мне нужно было в суд.
Я стояла перед зеркалом, поправляя воротник белой блузки. Никакого черного — не для них траур. Только белый, чистый, как новый лист.
