Платье, которое когда-то любил он сам, теперь казалось будто чужим. Села, чтобы застегнуть туфли — руки дрожали. Хотела быть красивой. Хотела не позорить. Хотела, чтобы он хотя бы сегодня не стыдился её. Но в глазах — только усталость. Он был доволен собой. В новом пиджаке. Гладко выбритый. Пахнущий дорогим ароматом, который она ему подарила ещё до того, как он начал её ломать. Он шёл, как тот, кто идёт показывать трофей. А не жену. У подъезда он бросил короткое: — Спину ровнее. И улыбайся хоть иногда. В квартире друга было шумно — смех, музыка, запах жареного мяса. Хозяин встретил их объятиями, а затем взгляд скользнул по ней — чуть удивлённо, чуть насмешливо. Она ощутила, как краснеет, хотя никто ничего не сказал. И тут он, её муж, громко, слишком громко, так, чтобы слышали все: — Осторожнее, ребят! — поднял руки, будто предупреждая. — Прячьте торт. И салаты тоже. Моя жена у нас как пылесос. Пока мига не упустишь — ничего на столе не останется! Кто-то захохотал.
Кто-то посмотрел на неё с жалостью. Она замерла. Секунду не дышала. Потом улыбнулась — слабой, рваной улыбкой. Чтобы не показать боль. Чтобы они не думали, что ей обидно. Он продолжал, размахивая рюмкой: — Вы бы видели, как она дома ест! Это же кино можно снимать! Я иногда боюсь, что она ночью встанет и холодильник проглотит. Смех стал громче.
Кто-то хлопнул его по плечу.
Кто-то сказал: «Да ладно, не гоняй бабу», но улыбка на лице говорила другое — веселье, не сочувствие. А она сидела в углу стола, опустив глаза.
Руки под столом сжаты. Ногти впились в ладони.
Стул казался горячим от взгляда людей.
Каждый смешок резал её кожу. Хозяйка принесла торт.
Он опять не удержался: — Ребята, давайте ей кусок побольше. Хотя что там… она сама возьмёт. Она у меня, знаете, не стесняется. Смех. Опять.
Как хлыст. Она смотрела на свечи на торте и думала:
Почему он так делает? Почему раньше был другим? Почему я всё это терплю? Она думала, что никто не замечает её дрожащую нижнюю губу.
Но один парень — друг хозяина — всё видел.
Он тихо повернулся к ней, сказал шёпотом: — Вы не обязаны так жить. Знаете? Она едва кивнула.
Только уйти сейчас было всё равно что выпрыгнуть из окна на первом этаже: больно, но не смертельно. А она… она не умела уходить. Когда они вернулись домой, он даже не вспомнил, что говорил.
Снял обувь, включил телевизор.
И сказал буднично: — Не дуйся. Это шутки. Мужские. Если бы я тебя не любил — я бы тебя вообще никуда не брал. Она пошла в ванную и закрыла дверь.
Закрыла лицо ладонями.
И плакала тихо, чтобы не услышал. Потому что его смех — это одно.
Но его равнодушие — это страшнее. Момент, когда он решил её добить После того дня рождения всё стало ещё хуже.
