Он будто почувствовал, что может давить сильнее — и ему за это ничего не будет. Он возвращался с работы раздражённый, бросал сумку у порога, проходил мимо неё, как мимо пустой стены. — Ты опять в этом халате? — говорил он, глядя сквозь неё. — Ты же женщина. Хотя какая ты женщина… С такими боками можно только пугать соседей. Она молча убирала со стола.
Молча слушала, как его слова падают ей под кожу, как стеклянные осколки. Когда она надевала пальто, он хмыкал: — Это на тебе сидит, будто ты его надула сверху. Может, перестанешь жрать ночью? Если она молчала — он злился.
Если пыталась оправдаться — кричал.
Если отворачивалась — смеялся. И вот — однажды вечером, обычным, без грозы, без знаков — он вошёл в комнату и выдохнул: — Всё. Я устал. Не хочу так жить. Она подняла голову — с ложкой супа в руке.
Глазами ребёнка, который не понимает, за что его ругают. — Ты… что? Он не кричал — и от этого было хуже.
Он говорил спокойно, как человек, который решил задачу. — Я ухожу. Соберу вещи завтра. У меня… ну, ты поняла… другая. Мне с ней легко. Она стройная, ухоженная. Рядом с ней я мужик, понимаешь? А с тобой… я себя чувствую как санитар, который следит, чтобы пациент лишний раз не переел. Он ушёл в спальню собирать рюкзак.
Она сидела на табуретке.
Просто сидела, как будто вторая половина мозга отключилась. Когда он выходил утром, она тихо сказала: — А я?.. Он даже не повернулся: — Ты? Привыкнешь. У тебя же ничего, кроме кухни и слёз, нет. Давай. Не усложняй. Дверь хлопнула.
И в квартире стало тихо так, что можно было слышать собственное сердце — разбитое, запутавшееся, потерянное. Черная яма, где она впервые осталась одна Первую неделю она почти не ела.
Вторую — ела только хлеб.
Третью — начала пить чай литрами, чтобы хоть как‑то заглушить голод и боль. В зеркале — серое лицо, запавшие глаза.
На кухне — недопитый чай.
В комнате — тишина, которую даже телевизор не мог убить. Она перестала отвечать подругам.
Перестала выходить на улицу.
Перестала чувствовать свои руки — будто они стали чужими. Ночью, когда город гудел машинами, она лежала и думала: Если он не любит — значит, я действительно отвратительная.
Если он ушёл — значит, я ничего не стою.
Если он выбрал другую — значит, всё, что я пыталась, было смешно. Депрессия — это не слёзы.
Это тишина, где ты разговариваешь сама с собой — и каждый ответ хуже предыдущего. Однажды ночью она открыла холодильник — на автомате.
Но вместо еды увидела своё отражение в дверце. Серое.
Огромное в её глазах.
Опустошённое. И в тот момент — впервые за долгие недели — она не расплакалась.
Она просто тихо сказала: — Хватит. День, когда она вышла на улицу Она надела старые кроссовки.
Завязала волосы в кривой хвост — и вышла во двор. Воздух был холодный, как вода из колодца.
Она вдохнула — глубоко, так, что заныло в груди. Шла медленно.
Каждый шаг — как пытка.
Каждый шаг — как начало.
Каждый шаг — как выбор. Она дошла до спортзала возле дома.
Стояла перед дверью минут двадцать.
