Лариса стояла у плиты, отгоняя от лица выбившуюся из пучка прядь. Кухню заполнял запах жареной курицы и томящегося в духовке картофеля. Морщинки у глаз стали глубже — она не спала почти всю ночь, прислушиваясь к кашлю внука.
— Ба-а-аб, я хочу сок, а не компот! — капризничал шестилетний Максим, болтая ногами под столом.
— Сейчас, маленький, — Лариса вытерла руки о фартук. — Только папу твоего покормим.
— Угу, — буркнул Олег, не отрываясь от телефона. Его большие пальцы быстро скользили по экрану.
Часы показывали почти восемь вечера. Ужин задержался — пришлось бежать в аптеку за лекарством для Максимки, потом стирка, потом звонок от сестры с ее вечными проблемами. Лариса чувствовала, как ноет спина. В свои пятьдесят восемь она тянула быт как молодая — и дом, и внука, и престарелую мать, живущую через два квартала.
— Пап, а мы пойдем на карусели? — Максим дергал отца за рукав.
— Потом, не видишь — занят, — отмахнулся Олег.
Лариса поставила тарелки на стол, чуть звякнув приборами.
— Ну вот, все готово. Кушайте, пока горячее.
Олег наконец поднял глаза от телефона и поморщился:
— Опять курица? И где соус? Мам, ты же знаешь, я не ем без соуса.
— Ой, забыла совсем, — Лариса всплеснула руками и бросилась к холодильнику.
— И опять на пятнадцать минут позже, — процедил Олег, глядя на часы. — Я просил вовремя, у меня созвон через полчаса.
Лариса замерла с бутылкой соуса в руке. По спине пробежал холодок.
— Я старалась, Олежек. Просто Максимке нужно было в аптеку…
— Да ладно тебе, мам, — перебил Олег с усмешкой. — Ты всегда всё тянула — пора было перестать.
Время словно остановилось. Фраза, брошенная между делом, прозвучала как пощечина. Лариса почувствовала, как немеют кончики пальцев. Всегда тянула? Это о чем? О бессонных ночах у кроватки больного сына? О двух работах после ухода мужа? О ремонте, который она делала своими руками?
— Дай соус, — Олег протянул руку, не замечая, что с матерью что-то происходит.
Лариса медленно передала бутылку. Внутри разрасталась пустота, холодная и безграничная. Как будто эта случайная фраза вскрыла что-то давно гниющее под поверхностью их отношений.
— Кушай, Максимка, — она механически погладила внука по голове.
— Не хочу! Курицу не хочу! — мальчик оттолкнул тарелку.
— Мам, ну сколько можно? Почему ты его не приучишь нормально есть?
Она стояла посреди кухни, словно чужая. Столько лет она крутилась здесь, готовила, стирала, убирала. Столько лет думала, что они — семья. Что ее любят и ценят. А оказывается…
— Я… я пойду, полежу немного, — выдавила Лариса. — Голова что-то разболелась.
— Да блин, мам! — воскликнул Олег. — А посуду кто будет мыть? У меня созвон!
Но Лариса уже вышла из кухни, не слыша больше ничего. В спальне она опустилась на край кровати и впервые за много лет заплакала — не сдерживаясь, навзрыд, как в детстве.
Тридцать пять лет она жила ради сына. И сегодня впервые услышала, как он на самом деле воспринимает ее жертвы.
Бумаги, которые открыли глаза
