Дома меня ждал Вячеслав. Сидел на кухне, пил кофе и смотрел в одну точку.
— Ну что? — спросил он, когда я вошла.
— Поговорили. По-взрослому.
— Не знаю, Слав. Посмотрим.
Он встал, подошёл и обнял меня крепко-крепко.
— Прости, что вчера промолчал. Я просто… растерялся.
— Я знаю, — я уткнулась ему в плечо. — Но больше так не будет, хорошо?
— Не будет, — он поцеловал меня в макушку. — Обещаю.
Казалось бы, всё. Точка поставлена, границы обозначены, муж на моей стороне. Но через три дня Валентина Петровна сделала то, чего я точно не ожидала. И именно это перевернуло всё окончательно…
Через три дня мне позвонила тётя Галя. Голос у неё был взволнованный, почти шёпотом, будто она сообщала государственную тайну.
— Леночка, ты сидишь? — Сидеть не могу, на совещании стою в коридоре. Что случилось? — Валентина Петровна… она всем разослала письмо. По вот сапу. В нашу общую группу «Родственники и друзья». Ты в ней есть?
Я почувствовала, как холодеет спина.
— Нет, меня туда никогда не добавляли. — Ну и правильно, что не добавляли. Сейчас я тебе перешлю, только не открывай при людях.
Через минуту пришло сообщение. Длинное. Очень длинное.
Я зашла в пустой переговорный кабинет, закрыла дверь и открыла.
Валентина Петровна написала открытое письмо «Дорогие мои родные и близкие». Начиналось оно красиво: «Хочу поделиться с вами своими мыслями после юбилея…». А дальше шло то, от чего у меня перехватило дыхание.
Она писала, что всю жизнь старалась для семьи, что растила сына одна после смерти мужа, что отдала ему всё, а теперь осталась «один на один со своей старостью». Что невестка, «конечно, хорошая девушка, но выросла в других условиях и не всегда понимает, как тяжело бывает пожилым людям». Что она, Валентина Петровна, «не хотела никого обидеть, просто пошутила про банкет, а её не так поняли». И в конце — кульминация:
«Поэтому я решила больше не обременять молодых своей персоной. Продам свою двухкомнатную квартиру в центре (ту самую, которую мы с покойным мужем купили в девяносто третьем, откладывая с каждой зарплаты) и перееду в дом престарелых, который Леночка так щедро поддержала. Там, говорят, и уход хороший, и питание. А деньги от продажи я переведу на счёт того же фонда. Пусть помогают тем, кому ещё тяжелее, чем мне. Не хочу быть никому в тягость. Простите, если чем обидела. Валентина».
Под письмом — фотография: она сидит на диване, в руках старый альбом с фотографиями молодого Славы, на глазах слёзы. Классика жанра.
Я прочитала два раза. Потом третий. И поняла: это не письмо. Это публичная казнь. Меня.
Через час группа кипела. Люди писали «Валентина Петровна, ну как же так!», «Не надо, мы вас любим!», «Лена, что ты наделала!». Кто-то даже поставил смайлик с плачущим лицом.
Я вышла из чата, выключила телефон и поехала к свекрови.
Она открыла сразу, будто ждала. На лице — усталое смирение, глаза красные.
— Зачем? — спросила я с порога, показывая телефон. — Чтобы ты поняла, каково это — когда тебя выставляют при всех, — тихо ответила она.
Я вошла, закрыла дверь.
