Он хотел что-то сказать, но только кивнул и поцеловал меня в висок.
Квартира свекрови пахла, как всегда, пирогами и старым лаком для мебели. Она открыла дверь в домашнем халате, хотя обычно к моим визитам наряжалась, будто на приём.
— Проходи, — коротко бросила она и пошла вперёд, не обнимая, не здороваясь.
Мы сели на кухне. На столе — две чашки чаю и тарелка с нарезанным бисквитом. Она явно готовилась.
— Ты меня вчера опозорила, — начала она без предисловий. Голос был ровный, но я слышала, как внутри всё кипит.
— Я вас не опозорила. Вы сами это сделали, когда решили устроить представление за мой счёт.
— Это был мой юбилей! — А это была моя репутация, моё достоинство и мои деньги. Вы их поставили на кон при всех.
— Ты всегда была себе на уме. Я думала, за столько лет ты научишься уважать старших.
— Уважение — дорога с двусторонним движением, Валентина Петровна. Вы мне его никогда не показывали.
Она молчала. Потом вдруг достала из кармана халата сложенный вчетверо листок и положила передо мной.
Я развернула. Распечатка с сайта благотворительного фонда. Мой вчерашний перевод. Имя отправителя — Елена Вячеславовна Миронова. Сумма — ровно стоимость банкета.
— Ты думаешь, это меня унизило? — спросила она, глядя прямо. — Нет, Леночка. Это ты себя выставила. Люди теперь будут говорить: вот, невестка пожалела денег на свекровин юбилей, а на показуху не пожалела.
Я улыбнулась. Спокойно, почти ласково.
— Пусть говорят. Главное — что они увидели, кто именно решил превратить семейный праздник в базар.
Она вздрогнула. Видимо, не ожидала такой прямоты.
— Я тебе не прощу, — сказала она тихо. — Никогда.
— А я и не прошу прощения. Я просто ставлю точку.
— Чаю не будете? — спросила она неожиданно.
— Спасибо. На работу опаздываю.
Уже в дверях она догнала меня.
Я обернулась. Она стояла в коридоре, сгорбленная, вдруг постаревшая лет на десять.
— Ты… правда считаешь, что я тебя не уважала?
— Валентина Петровна, вы десять лет называли меня «деревенщиной», потому что я из района, а не из центра. Вы рассказывали всем, что я Славу «подцепила», когда он уже на хорошем счету был. Вы каждый год на день рождения дарили мне сковородки и кастрюли, намекая, что я плохая хозяйка. Вы хотите, чтобы я продолжала?
Она молчала. Глаза заблестели.
— Я просто… боялась, — выдохнула она. — Что он забудет мать. Что вы будете жить своей жизнью, а я останусь одна со своими воспоминаниями.
Я посмотрела на неё и впервые за много лет увидела не свекровь-монстра, а уставшую женщину, которая всю жизнь держалась за сына, как за последний якорь.
— Валентина Петровна, — сказала я мягче, — Слава вас любит. И я никогда не мешала ему к вам ездить, звонить, помогать. Но я тоже хочу, чтобы в нашей семье меня уважали. Не как прислугу, не как кошелёк, а как человека.
Она кивнула. Едва заметно.
— Я… подумаю, — прошептала она.
Я вышла, чувствуя, как внутри всё ещё дрожит. Но уже не от злости. От надежды, что, может, хоть что-то сдвинется.
