— Вон пошла! — заорал Боря.
Маша вздрогнула. Она никогда, за все шесть лет, не слышала, чтобы он так кричал.
— Ты что, сынок… — свекровь начала подниматься, хватаясь за край стола.
— Я тебе не сынок! — Боря схватил её сумку и швырнул в коридор. — Чтобы духу твоего здесь не было!
Анечка спала, раскинув ручки, как маленькая морская звезда. Маша поправила одеяло.
Ей нравилось вот так стоять и смотреть на маленькую доченьку. Столько лет она о ней мечтала, столько сил положила, чтобы стать матерью.
Вернулся муж с ночной смены — это она поняла по шороху в прихожей. Маша вышла из детской, прикрыв дверь. Боря разувался.
Уставший, заметно похудевший. Он пахал, как вол, чтобы как можно скорее расплатиться с кредитами, взятыми на ЭКО.
— Спит? — спросил он шепотом.
— Спит. Поела и тут же уснула.
Боря притянул Машу к себе, уткнулся лицом ей в шею. Он очень редко говорил о любви, но Маша знала: он благодарен ей до одури.
За то, что не ушла, за то, что не поменяла его на здорового, за то, что осчастливила его.
В шестнадцать лет Боря перенес «на ногах» свинку — он просто постеснялся сказать матери, что у него «там» опухло и болит.
А когда сказал, было поздно. Осложнение дало почти стопроцентную стерильность.
— Мать звонила, — глухо сказал Боря, не разжимая рук.
— И что хочет Алла Викторовна?
— Едет. В обед будет. Говорит, пирогов напекла, соскучилась.
Маша вздохнула, высвобождаясь из объятий мужа.
— Борь, может, не надо? В прошлый раз она довела меня до истерики своими советами про спринцевание содой.
— Маш, ну мать же… Она внучку хочет увидеть. Год прошел, а она Анечку только на фото видела. Всё-таки бабушка.
— Бабушка, — горько усмехнулась Маша. — Которая считает нашу дочь «отребьем».
Они удочерили Аню год назад. Очереди на здоровых новорожденных в их регионе были такие, что можно было поседеть, ожидая.
Помогли связи, конверт с пухлой суммой «на нужды отделения» и расторопность знакомой акушерки.
Девочка была рождена совсем юной, шестнадцатилетней д. рочкой, перепуганной школьницей, которой ребенок сломал бы жизнь.
Маша как сейчас помнила тот день: крошечный сверток, весящий три двести, и глядящие оттуда синие глазенки.
— Ладно, — Маша повернулась. — Пусть приезжает. Переживем. Но если она опять начнет га.дости говорить…
— Не начнет, — пообещал Боря. — Честно.
Заявилась свекровь к обеду. Алла Викторовна вошла в квартиру, заполняя собой всё пространство.
Она была женщиной крупной, громкой, с той деревенской хваткой, которая позволяет и коня остановить, и избу потушить, и мозги окружающим вынести.
— Ой, батюшки! — заголосила она с порога, ставя в прихожую клетчатую сумку. — Добиралась — стр. ах! В электричке духота, в метро давка.
А вы чего так высоко забрались? Лифт-то гудит, трясется, думала, богу душу отдам!
— Здравствуй, мама, — Боря чмокнул её в щеку, забирая тяжелую сумку. — Проходи, руки мой.
Алла Викторовна скинула пальто, явив миру цветастое платье, которое обтягивало её мощную фигуру, и сразу уперлась взглядом в Машу.
