В кухне пахло пережаренным луком — резкий, сладковатый дух, который, казалось, въедался в обои. Я стояла у окна, наблюдая, как осенний ветер гоняет по двору желтую листву, и спиной чувствовала нарастающее напряжение. Оно сгущалось за моей спиной, исходя от сутулой фигуры мужа, сидевшего за столом.
Витя не ел. Он методично крошил хлебный мякиш, скатывая из него серые шарики. Это была его привычка из детства — признак страха перед неизбежным разговором.
— Мать звонила, — наконец произнес он. Голос звучал глухо, будто он говорил в пустую банку.
— И как там Нина Андреевна?
— Нормально. С Викой плохо.
Я медленно выдохнула, стараясь, чтобы стекло не запотело. Вика, младшая сестра. Тридцать лет, двое бывших мужей и тотальная неспособность сосуществовать с реальностью.
— Олег её выгнал. С вещами. И с Алисой.
Звук упавшей вилки заставил меня вздрогнуть. Витя поднял глаза. В них читалась та самая жалкая решимость, с которой люди прыгают в ледяную воду, потому что на берегу пожар.
— Лен, им идти некуда. В маминой «однушке» — ты сама знаешь. Там даже коту тесно.
— И? — я повернулась, скрестив руки на груди. Жест закрытости, защиты.
— Мама сказала… В общем, мы решили, что они поживут у нас. Временно.
Слово «мы» резануло слух. Не «я попросил», не «мы с тобой обсудим». А «мы решили» — там, за моей спиной, без моего участия.
— «У нас» — это где, Витя? — мой голос стал обманчиво мягким. — В моей мастерской? Там сохнут холсты. Там растворители. Это рабочее пространство, а не ночлежка.
— Уберешь холсты, — он махнул рукой, словно отгоняя муху. — На балкон вынесешь. Вика на диване, Алиска с ней. Они неприхотливые. Лен, ну не будь ты…
— …Собственницей. Это же семья. Родная кровь. Не на улицу же их.
— Витя, — я подошла к столу и посмотрела ему в глаза. — Я купила эту квартиру за три года до встречи с тобой. Я выплачивала ипотеку, когда мы только начинали встречаться. Это мой дом. Моя крепость. И я не готова превращать его в общежитие. Мой ответ — нет. Я могу дать денег на съем жилья на месяц. Но жить здесь они не будут.
Он покраснел. Пятна гнева пошли по шее.
— Ты черствая. Я не ожидал. Деньгами она откупается… У тебя пустая комната простаивает, а люди страдают! По закону, между прочим, я муж. И имею право привести близких родственников.
— Ты ошибаешься, — холодно отрезала я. — Жилищный кодекс, статья тридцатая. Вселение третьих лиц — только с согласия собственника. Моего согласия нет.
Витя швырнул хлебный шарик в тарелку.
В ту ночь мы спали в одной кровати, но между нами лежала пропасть шириной в Антарктику. Я слышала, как он ворочается, как вздыхает, и понимала: это не просто ссора. Это был бунт на корабле, спланированный и согласованный с капитаном другого судна — его матерью.
Утро субботы разорвал дверной звонок. Не короткий и вежливый, а длинный, настойчивый, хозяйский.
Я вышла в коридор, затягивая пояс халата. Витя уже был там — босой, взъерошенный, но с лихорадочным блеском в глазах. Он распахнул дверь.
