Они вывалились на лестничную площадку — шумные, оскорбленные, ненавидящие. Дверь захлопнулась. Я повернула замок на два оборота. Щелк. Щелк.
Ноги вдруг стали ватными. Я прислонилась лбом к прохладной металлической двери и закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле, но сквозь страх и дрожь пробивалось другое чувство.
Я глубоко вдохнула. Воздух в квартире был чистым. Моим.
Следующие две недели прошли как в санатории строгого режима. Тишина. Порядок. Никто не включает новости на полную громкость, никто не оставляет грязные чашки. Я рисовала по вечерам, и мазки ложились на холст легко и свободно.
Слухи долетали быстро. В маленькой «однушке» Нины Андреевны теперь жили четверо. Я представляла этот быт: раскладушка на кухне, очередь в ванную, вечные претензии Вики, крики Алисы. Ад, который они привезли с собой, теперь варился в собственном соку.
Витя подкараулил меня вечером, когда я возвращалась с работы.
Он стоял у подъезда, ссутулившись, в мятой ветровке. Выглядел он постаревшим лет на пять.
Я остановилась, не вынимая руки из карманов.
— Привет. За вещами? Я собрала коробки, они в коридоре. Могу вынести.
— Лен, давай поговорим.
Он шагнул ко мне, и я уловила запах несвежей одежды и дешевого табака.
— Суд через неделю, Витя. Там и поговорим.
— Прекрати, а? — в его голосе прорезались плаксивые нотки. — Ну погорячились. Ну ошибся я. Мать накрутила, Вика эта… Там невозможно жить, Лен. Это дурдом. Я на кухне сплю, спина отваливается. Я на работе чуть в аварию не влетел, не высыпаюсь. Пусти обратно. Я же люблю тебя.
Он попытался заглянуть мне в глаза, ища там ту, прежнюю Лену, которая платила ипотеку и прощала слабости.
— Ты не меня любишь, Витя, — сказала я устало. — Ты любишь комфорт. Ты любишь мою квартиру, мои ужины и отсутствие проблем. Ты хотел быть хорошим братом и сыном за мой счет. Не вышло. А теперь тебе просто неудобно.
— Да ты… — он зло прищурился. — Кому ты нужна будешь? Разведенка, детей нет, характер дрянной. Одной куковать век будешь!
— Лучше одной в своем замке, чем прислугой в коммуналке, — я достала магнитный ключ. — Прощай, Витя.
Доводчик подъездной двери сработал мягко, отсекая его ругательства.
Я поднялась на свой этаж, вошла в квартиру и включила свет в прихожей. Взгляд упал на мольберт, стоящий в центре комнаты. На холсте проступали очертания открытого окна и яркого, слепящего солнца.
Картина называлась «Свобода». И она была почти закончена.
