— Ты, значит, так? Бабка тебе хату оставила, а ты нос воротишь? Мы пахали всю жизнь, а тебе на блюдечке принесли! Имеем право!
— Это мое наследство. Уходите.
— Ах ты, тварь неблагодарная! — заорал Толик, брызгая слюной. — Мы в опеку напишем, что ты жируешь, а дети без прописки страдают! Мы тебя засудим!
— Вон отсюда! — Соня распахнула входную дверь настежь. — Или я вызываю полицию. Прямо сейчас.
Толик схватил документы, пробормотал что-то матерное и вышел. Лена на пороге обернулась и смачно плюнула на придверный коврик.
— Чтоб тебе пусто было в этой квартире! Сдохнешь одна, как собака!
Когда дверь захлопнулась, Соня закрыла её на все замки. Руки не дрожали. Наоборот, пришло странное, ледяное спокойствие. Она поняла: это больше не бабушкин дом. Это поле боя. И она не хочет здесь жить, вздрагивая от каждого стука в дверь.
Вечером телефон разрывался от звонков тети Вали и неизвестных номеров. Соня просто выключила звук.
Через три недели она продала квартиру. Быстро, чуть ниже рынка, зато сразу. На эти деньги она купила уютную «однушку» в новостройке на другом конце города. В доме с консьержем, камерами и закрытой территорией.
Когда тетя Валя узнала о продаже, она дозвонилась с чужого номера.
— Продала?! Память о бабушке продала?! А Толику даже пожить не пустила, даже за деньги! — орала она в трубку. — Будь ты проклята, эгоистка! Вся родня от тебя откажется! Мы тебя знать не хотим!
— Спасибо, — спокойно ответила Соня. — Это лучший подарок, который вы могли мне сделать.
Она нажала «Заблокировать» и посмотрела в панорамное окно своей новой квартиры. Там садилось солнце, заливая комнату теплым персиковым светом. Никто не звонил в дверь. Никто не требовал прописку.
Соня улыбнулась. Она потеряла «семью», которая видела в ней только ресурс. Но обрела главное — свой собственный дом и свободу.
А бабушка… Бабушка бы её поняла. Она всегда говорила: «Соня, держись подальше от дураков. Своя крепость важнее».
Соня налила себе кофе и впервые за долгое время почувствовала себя абсолютно счастливой.
