Теперь от тех надежд остались только тусклые воспоминания и горькая усталость. Каждый вздох давался с трудом, каждое движение отзывалось острой болью в мышцах. Голова раскалывалась, во рту — привкус жаропонижающих таблеток и полнейшего одиночества.
На кухне гремела посуда. Шумели, двигались, жили — но только не около неё.
— Блин, а что поесть? — бормотал сын Артём. — Мам, ты хоть суп поставь! — крикнула дочь Светлана из гостиной.
Суп. Как будто она — автомат по приготовлению еды, который можно включить в любой момент, независимо от её состояния.
Ирина закрыла глаза. Они даже не зашли узнать, что с ней. Не прикоснулись, не спросили о самочувствии. Для них она существовала только как источник еды, денег, заботы. Как механизм, который должен работать бесперебойно.
Вечером в комнату вошёл муж Виктор. Тяжёлые шаги, запах перегара — обычный вечер. Он сел на край кровати, и матрас предательски просел под его весом.
— Ну что ты дуешься? — его голос звучал назидательно, как у начальника, отчитывающего нерадивого подчинённого. — Ты же мать, а мать должна заботиться…
Должна?!
Внутри всё переворачивалось от этого слова. Должна? Она что — кухарка? Сиделка? Бесплатная домработница? Тридцать лет она отдала этой семье. Тридцать лет — своей молодости, здоровья, мечтам. И что взамен?
Муж продолжал что-то говорить, но Ирина уже не слышала. Перед глазами проносились картинки её жизни: ночи без сна с маленькими детьми, бесконечные стирки, готовка, уборка. Работа в две смены, чтобы купить детям всё самое лучшее. Постоянные жертвы — её время, её здоровье, её мечты.
А теперь? Теперь, когда она болеет, нуждается в элементарном внимании и заботе — её даже не замечают. Просят только готовить, стирать, кормить.
— Ты меня слушаешь? — голос Виктора становился всё громче.
Ирина резко повернулась, встретив его взгляд. В её глазах плескалось такое откровенное презрение, что Виктор непроизвольно отшатнулся.
— Нет, — сказала она тихо, но так, что казалось — эти два звука могут разрушить стены. — Я тебя не слушаю.
Болезнь, которая поначалу казалась просто физическим недомоганием, превращалась в нечто большее. Это было болезненное прозрение. Горькое осознание того, что она — не центр семейной вселенной, а всего лишь расходный материал.
Виктор растерянно замолчал. Впервые за много лет он увидел жену — настоящую, живую женщину, а не тень, которая обслуживает их быт.
Ирина отвернулась к стене. Она больше не могла. Не могла терпеть, не могла притворяться, не могла быть невидимкой в собственном доме.
Приближалась буря. И никто, кроме неё самой, этого не понимал.
В комнате повисла звенящая тишина — тишина накануне решительных перемен.
Утро врывалось в кухню резким светом, который не щадил чьи-либо больные головы или усталые глаза. Ирина стояла у плиты — прямая, как натянутая струна, с таким выражением лица, от которого становилось не по себе даже старому холодильнику.
