Она кивнула, будто всё поняла. Поднялась, подошла, обняла за плечи — как в детстве, когда мне было больно или страшно.
— Ты правильно сделал, сынок. Только… дай им время. Может, поймут.
А я стоял, уткнувшись в её плечо, и чувствовал, как из груди наконец уходит такой тяжёлый, холодный ком, который мучил меня целую неделю. Всё правильно. Всё так, как должно быть.
После того вечера дом опустел. Знаете, как бывает, когда уезжают гости — сначала тишина режет слух, а потом начинаешь замечать какие-то мелочи… Вот царапины на подлокотнике кресла — это Димка в детстве машинкой играл. А вот на обоях пятно — Ленка чай пролила, всё извинялась потом. Сколько их, этих следов чужого присутствия в моей жизни?
Телефон не звонил. Совсем. Раньше я и не задумывался, как часто они звонили — вечером, утром, даже ночью могли разбудить. «Паш, выручай», «Слушай, тут такое дело»… А теперь — тишина.
Мама заходила пару раз. Молча ставила на стол контейнеры с едой — пироги, котлеты. Словно извинялась за них всех. Я эти контейнеры потом неделями в холодильнике держал, не мог заставить себя открыть.
На работе Марина, наша бухгалтерша, спросила:
— Паш, ты что, болеешь? Какой-то смурной ходишь.
— Да нет, — говорю, — просто… с родными поругался.
— А-а-а, — протянула она понимающе. — Из-за денег, небось?
— С чего ты взяла?
— Да когда ж ещё родня ругается? Либо из-за денег, либо из-за наследства.
Я тогда чуть кофе не подавился. Неужели со стороны всё было настолько очевидно?
А потом случилось неожиданное. Сижу вечером, телевизор смотрю — какой-то дурацкий сериал, просто чтоб не молчало в квартире. Звонок в дверь. Открываю — Димка на пороге мнётся.
— Дядь Паш… можно к тебе? У меня это… гитара новая. Покажу?
Он протискивается мимо меня в коридор, прижимая к груди потёртый чехол с гитарой. Разувается, путаясь в шнурках — совсем как в детстве, когда прибегал ко мне уроки делать.
— Чай будешь? — спрашиваю машинально.
— Ага. С лимоном, если есть.
Помнит, паршивец. Я всегда лимон для него держал.
Сидим на кухне. Он что-то бренчит на гитаре — какую-то попсу, но старается. Рассказывает про колледж, про какую-то Машу с параллельного потока. Щёки краснеют, когда про неё говорит. Первая любовь, что ли?
— Слушай, дядь Паш… — он вдруг откладывает гитару. — Я тогда… ну, в тот вечер… Короче, я придурок был. Прости, а?
Голос у него срывается. Совсем пацан ещё.
— Да ладно, — говорю. — Проехали.
Он заходит теперь иногда. Просто так — поболтать, музыку свою показать. Денег не просит, даже намёком. Я ему недавно предложил помочь с оплатой музыкальных курсов — так отказался. «Сам заработаю», говорит.
Мама тоже зачастила. Принесла как-то старые альбомы:
— Давай посмотрим? А то у меня глаза уже не те…
Сидели, перебирали фотографии. Она рассказывала про молодость, про отца — как познакомились, как жили. Я столько нового узнал… Оказывается, отец тоже всем помогал, надорвался на двух работах. Мама говорит:
— Вы с ним похожи. Только он до пятидесяти не дожил, а ты вовремя остановился.
