Марина посмотрела на дочь сквозь непрошеные слёзы: — Бабушка оставила дом мне, солнышко. Не папе — мне. И теперь он думает… — она судорожно вздохнула, пытаясь справиться с дрожью в голосе, — думает, что я это всё подстроила. Что я… что я предала его.
Николай вернулся за полночь. Марина услышала, как он долго возится с ключами — видимо, руки дрожали. Она лежала в темноте, вслушиваясь в знакомые звуки: вот скрипнула половица в коридоре, звякнула на кухне посуда, полилась вода… Двадцать лет совместной жизни — она знала каждый его шаг, каждое движение.
От мужа пахло сигаретами — значит, снова начал курить. Он бросил пятнадцать лет назад, когда Анна Петровна слегла с воспалением лёгких. «Не хочу тебя расстраивать, мама,» — сказал тогда. И вот теперь…
— Коля, — тихо позвала Марина, когда он проскользнул в спальню, стараясь не шуметь. — Давай поговорим.
Он застыл у шкафа, держа в руках пижаму: — О чём тут говорить? Всё и так ясно.
— Нет, не ясно, — она села на кровати, включив ночник. Желтоватый свет выхватил из темноты осунувшееся лицо мужа. — Я правда ничего не знала о завещании. Для меня это такой же шок, как и для тебя.
Николай горько усмехнулся, присев на край кровати: — Знаешь, что самое обидное? Я ведь всегда гордился тем, как вы с мамой ладите. Другие жёны со свекровями собачатся, а вы — душа в душу. И вот теперь выясняется…
— Что выясняется, Коля? — Марина придвинулась ближе, осторожно коснулась его плеча. — Что твоя мама любила меня? Что мы действительно были близки? Разве это плохо?
— Плохо то, что она предпочла тебя родному сыну! — он резко встал, отстраняясь от её прикосновения. — Я же… я же всё для неё делал. Ремонт в прошлом году затеял, крышу перекрыл, в больницу возил… А она… — голос его предательски дрогнул.
В коридоре послышались шаги — Катя, как в детстве, прибежала на звук родительских голосов.
— Папуль, — она проскользнула в комнату, босиком, в старой папиной футболке. — Ты же знаешь, что бабушка тебя любила. Больше всех на свете.
— Катюш, иди спать, — устало сказал Николай. — Это взрослые дела.
— Нет, не пойду! — в голосе дочери прорезались упрямые нотки, так похожие на интонации Анны Петровны. — Бабушка всегда говорила, что семья — это главное. А вы сейчас что делаете? Ругаетесь из-за какого-то дома!
— Какого-то дома? — Николай повысил голос. — Это дом, где я вырос! Где каждый угол помнит…
— Вот именно! — перебила его Катя. — Дом, где ты вырос. Где мы все были счастливы. А теперь ты готов всё это перечеркнуть? Из-за бумажки?
Марина молча наблюдала за мужем и дочерью. Как же Катя похожа на свекровь — тот же прямой взгляд, та же манера говорить начистоту, невзирая на последствия.
— Я… я просто не понимаю, — Николай опустился в старое кресло, стоявшее у окна. То самое кресло, в котором Анна Петровна любила вязать по вечерам. — Почему она так поступила? Что я сделал не так?
