Однажды, перед ее сорок пятым днем рождения, она решилась попросить. Вечером, когда Павел пил чай, она сказала: «Паша, хочу посидеть с подругами в кафе, скромно, отметить». Он нахмурился, поставил чашку: «Мне машину переобувать надо, обойдешься без банкета». Ольга вздохнула: «Но сорок пять же, девчонки в караоке зовут, я бы спела». Павел проворчал: «Твоим девчонкам скоро в поликлинику и пенсионный фонд, а все туда же — клубы, караоке. Научись деньги считать. Двадцать тысяч на песни или зимой без аварий ездить — что важнее?» Она сжала губы, глаза защипало: «Я хотела праздника». Он махнул рукой: «Не дури». В итоге банкет оплатили ее родители — мать, Людмила Николаевна, что пекла пироги по воскресеньям, и отец, Иван Петрович, что чинил соседям телевизоры. Они всегда косились на Павла, шептались: «Жадина». Павел не только Ольгу держал на коротком поводке. Ксюше, их дочери, было восемнадцать, она училась на первом курсе института, мечтала о новом телефоне — с камерой, что снимала лучше ее старого кнопочного. Павел устроил ее летом к себе в офис — носить бумаги, отвечать на звонки, печатать накладные. Ксюша работала два месяца, вставала в семь, возвращалась к шести, уставала, но телефон хотела меньше — ныли ноги, болели глаза. А потом он забрал ее зарплату — двадцать тысяч, что она считала в уме. «Мы тебя кормили восемнадцать лет, — сказал он, сидя на диване, — пора окупать». Ксюша разрыдалась, волосы упали на лицо: «Я бесплатно работала?» Он сунул ей тысячу, смятую, из кармана: «Вот, в кино сходи, мороженое поешь. Деньги не просто так даются». Она побежала к матери, что чистила картошку на кухне: «Мам, скажи ему!»
Ольга пошла к Павлу, что смотрел футбол. «Паша, отдай Ксюше хоть половину», — попросила она тихо. Он разозлился, прищурил глаза: «Ты сама ничего не зарабатываешь, не клянчи. Все деньги в доме мои, а вы их транжирите». Ольга возразила: «У меня зарплата есть, я шью». Он отмахнулся: «Копейки, не смеши». Она стояла, смотрела на него — волосы седые, лицо строгое, голос резкий. Ей было обидно — она работала, отдавала деньги, а он называл ее бесполезной. Впервые она подумала: «А если分开 бюджет?» Но он всегда пел одно: «Никто, кроме меня, цену деньгам не знает». Ольга молчала, чистила картошку, думала: «Проживу на свое».
А потом уехала в командировку — шить занавески для гостиницы в соседнем городе, где пахло рекой и сыростью. Она сидела в номере, пила чай из пакетика, когда позвонила мать. Людмила Николаевна кричала в трубку, голос дрожал: «Оль, дядя Вова умер, троюродный брат мой! Семьи нет, все тебе оставил!» Ольга удивилась, чашка замерла в руке: «Мама, точно мне?» — «Нотариус звонила, ты у нас прописана, приезжай!» Ольга вернулась через неделю, пошла к нотариусу — пожилой женщине с очками на цепочке, что сидела за столом с бумагами. Подписала документы, глаза округлились — счета с миллионами, суммы с нулями, что не помещались в голове. Она вышла на улицу, ноги дрожали, хотелось танцевать.
