Она не кричала, не била посуду, что гудела в шкафу. Села, глядя на стену, где висела фотография — свадьба, пятнадцать лет назад, она в платье, что шуршало в руках, он с улыбкой. Любовь была — гуляли в парке, где листья шелестели под ногами, смеялись, пока он не стал уходить «по делам». Свекровь всегда шипела: «Не лезь к нему», и она отступала, думая: «Семья». А теперь — измена, ложь, равнодушие матери. Она сжала кулаки, внутри росло: «Не прощу». Но лицо осталось спокойным, голос ровным: «Вова, суп на столе».
Он ел, чавкая, телевизор гудел, свекровь ворчала: «Марина, картошка жесткая». Она кивала, мыла тарелки, что звенели в раковине, и думала: «Вы не знаете». Ночью лежала, глядя в потолок, где тени плясали от фонарей, вспоминала его слова: «Ты моя опора», и ее молчание. Обида жгла, но она шептала: «Подожду». Утром он ушел, ботинки скрипели, свекровь листала газету, а Марина решила — будет играть, пока не ударит.
Марина стояла у окна в их небольшой квартире, глядя на улицу, где ветер гнал листья по тротуару, стекло дрожало от сквозняка. Ей было сорок, и она только что вернулась с ателье, где шила занавески для школы, пока пальцы не ныли от иголок. Прошла неделя с того дня, как она узнала об измене Владимира — телефон, что жужжал на столе, выдал его тайну. Свекровь, Ирина Петровна, знала и покрывала: «Он мужчина, ему можно». Марина не кричала, варила суп, что кипел на плите, мыла тарелки, что звенели в раковине, но внутри росло — злость, что жгла грудь, и план, что складывался в уме, как ткань под иглой.
Владимир вошел, ботинки скрипели по линолеуму, куртка шуршала на плечах: «Марин, я завтра задержусь, дела». Она кивнула, ложка звякнула о кастрюлю: «Хорошо, Вова». Он бросил сумку, что звякнула ключами, и сел, стул скрипнул под ним. Ирина Петровна сидела за столом, листая газету, что шелестела в руках: «Сын, ты устал, отдыхай там». Марина сжала губы, глядя на них — он с сединой на висках, она с очками на носу, оба спокойные, будто ее здесь не было. Она вытерла руки о фартук, что шуршал на талии, и думала: «Вы не знаете, что я слежу». Ночью он лег спать, кровать скрипела, телевизор гудел, а она начала действовать.
Утром она дождалась, пока он ушел в ванную — вода шумела за дверью, полотенце шуршало в руках. Его телефон лежал на столе, экран светился, код был простым — день их свадьбы. Она листала переписку, пальцы дрожали, строки бежали: «Вова, завтра в семь», «Люблю», «Жду». Имя — Света, фото — женщина лет тридцати, волосы падали на плечи, улыбка для него. Сердце колотилось, она сжала кулаки, но скопировала все в свой телефон, что жужжал в кармане. Он вышел, рубашка шуршала: «Ты чего застыла?» Она улыбнулась: «Думаю о занавесках». Он хмыкнул, ушел на работу, ботинки скрипели, а она шептала: «Соберу все».
