Она перебирала вещи в шкафу, когда заметила. Полотенца. Новые полотенца яркого бирюзового цвета, которых она точно не покупала.
— Боря, — позвала она, стараясь, чтобы голос звучал легко. — Откуда у нас эти полотенца?
Он не ответил сразу. А когда вошел в комнату, на лице было выражение, которое она раньше не видела. Смесь досады и… стыда?
— А, эти? Мне Алена помогла выбрать. Наши старые совсем выцвели, я и подумал…
— Алена? — переспросила Надежда. — Та самая, что снизу живет?
— Ну да, — Борис отвел взгляд. — Она недавно развелась, ей тяжело одной. Я иногда помогал ей с делами по дому, она мне пироги пекла…
Надежда медленно сложила полотенце, аккуратно, словно в этом движении сосредоточилась вся ее жизнь.
— Понятно, — только и сказала она.
Вечером, разбирая тумбочку в ванной, она нашла тюбик с кремом. Дорогим, французским. Не ее марка. Надежда никогда не тратила столько на косметику.
Она сжала крем в ладони. Мысли метались как обезумевшие птицы. Неужели? Неужели Борис… и эта Алена? Пока она была на даче?
Но вместе с болью — такой острой, что хотелось закричать, — пришла странная ясность. Тридцать пять лет. Тридцать пять лет она была надежной Надеждой. Той, на которую все опирались. Хорошей женой. Заботливой тещей. Любящей бабушкой. А кем была она сама для себя?
— Нет смысла молчать, — сказала она вечером, когда они с Борисом сидели у телевизора, не глядя на экран. — Я все знаю.
Он вздрогнул. Открыл рот, закрыл. И вдруг поник, словно из него выпустили воздух.
— Я не хотел, чтобы ты узнала, — глухо сказал он наконец. — Это… это ничего не значит, Надя. Просто… нам стало скучно. Ты уехала, а она зашла помочь с компьютером, и как-то…
Надежда смотрела на человека, с которым прожила большую часть жизни. Такого знакомого — и такого чужого сейчас.
— Я сам не понял, как это вышло, — пробормотал Борис. — Но это ничего не меняет. Я не собирался… мы всегда будем вместе, правда?
Последние слова прозвучали почти с надеждой. Надежда почувствовала горечь во рту. Всегда будем вместе. Потому что так удобно? Потому что так привычно?
— Пожалуйста, скажи что-нибудь, — он смотрел на нее почти с мольбой.
— Что я должна сказать? — тихо спросила Надежда. — Что я тебя прощаю? Что понимаю, как трудно было без меня целый месяц? Что я готова забыть чужие полотенца, чужой крем и… чужую женщину в нашей постели?
— Надя…
Она встала. Странно, но слез не было. Только пустота и усталость.
— Я лягу в гостевой спальне. Мне нужно подумать.
Тамара ахнула, когда Надежда рассказала ей все. Они сидели в кафе, подруга держала ее за руку, и в ее глазах стояли слезы.
— Вот мерзавец! А ты… как ты, Надюш?
Надежда покрутила в руках чашку с остывшим чаем.
— Не знаю, — честно призналась она. — Мне… пусто. Словно я смотрю кино про чужих людей. Еще неделю назад у меня была счастливая семья, а теперь… — она замолчала.
— Что ты будешь делать? — Тамара сжала ее пальцы. — Простишь?
