Эти слова заставили подростков ненадолго замолчать. Они переглядывались друг с другом, смущённые неожиданностью столь эмоционального обращения.
Однако Тимур первым нашёлся, что сказать:
— Давайте-ка поговорим лучше о ваших уроках, Надежда Викторовна! Кто-нибудь из нас помнит вообще сюжет какого-нибудь произведения? Или там Толстого вашего любимого… Ах да, он давно умер, зачем нам его помнить?
Это вызвало новый взрыв смеха среди всей компании, заглушивший наставнический тон женщины.
— Эх, горе моё… — прошептала Надежда Викторовна, опустив глаза. — Зря я, совсем зря попыталась пробудить вашу совесть…
Голос её дрогнул, будто оборвалась последняя тонкая ниточка надежды. Она медленно махнула рукой, словно отгоняя не столько их, сколько собственные разочарования.
— Уходите отсюда… поскорей… — сказала она едва слышно, и в этих словах было больше усталости, чем гнева. — Иначе… полицию вызывать придётся…
Повернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Шаги её были тихими, тяжёлыми, будто каждый отдавался где-то глубоко в душе.
Они победоносно посмотрели вслед удалявшейся учительнице, продолжая смеяться над своими успехами.
Но внутри каждого парня шевелилась неясная тревога: впервые кто-то решился открыто противостоять их агрессивному поведению, став угрозой серьёзных последствий.
Ближе к полуночи вся компания покинула это место, оставив за спиной детский уголок.
С той ночи и начался ад для каждого из парней. Словно сама тьма ополчилась против них, выплеснув из своих глубин нечто древнее, злобное и ненасытное. Во сне к каждому пришла она — жуткая, изможденная старуха с глазами, полными немого безумия, с пальцами, длинными и цепкими, как сухие ветви, впивающимися в горло. Ее хриплый смех разрывал тишину, а зубы — желтые, острые, как у голодного зверя — рвали плоть, оставляя кровавые раны. Она проклинала их, шептала, что даже смерть не станет спасением, что их души навеки прикованы к этому ужасу.
Но самое страшное ждало их наяву.
Утром, содрогаясь от остатков кошмара, они обнаруживали на своих телах настоящие следы зубов — синие, воспаленные, пульсирующие болью. Каждый укус был словно печатью, клеймом, доказательством того, что это не просто сон. Они прятали их под рукавами, боялись даже взглянуть, не то, что признаться друг другу.
Сначала пытались убедить себя: совпадение, нервное расстройство, массовая истерия. Но на следующую ночь — снова. И на следующую. Ни снотворное, ни алкоголь, ни успокоительное не помогали.
Они боролись как могли. Кто-то запирался в комнате, включал свет, не ложился до рассвета. Напрасно. Она приходила. Каждую ночь. К каждому.
И с каждым разом ее хватка становилась крепче, укусы — глубже, а шепот — яснее.
Они больше не сомневались: это проклятие.
И бежать от него было некуда.
Первым не выдержал Гришка.
