— А та бабушка с кошкой — вовсе не бабушка, — подхватил Николай. — Это переодетый профессор, изучающий язык кошачьих жестов.
К вечеру, когда за окном замелькали огни Омска, Николай собрал вещи.
— Мне тут выходить… — Он взял её руку. — София, я…
Она молчала, глотая комок в горле. Всё уже было сказано в записках: он — одиночка, разочаровавшийся в любви после армии; она — вечная мечтательница, прячущая стихи в стол.
Поезд остановился. Николай вышел на перрон, помахал рукой. София прижалась лбом к стеклу, наблюдая, как его фигура растворяется в толпе.
Когда поезд дёрнулся, она уткнулась лицом в ладони. Слёзы падали на страницы Ахматовой, размывая строчку: «Но навеки сердце грустнее…»
— Эй, плакса, — раздался знакомый голос.
Николай сидел рядом, с билетом до Новосибирска в руке. На лацкане его пиджака красовался значок — крошечный серебряный вагончик.
— Как…
— Договорился с проводником. Сказал, что забыл документы в… — он покраснел, — в последнем вагоне.
Она рассмеялась сквозь слёзы. Николай стёр её слёзы с щеки рукавом:
— Ты — мой последний вагон, София.
За окном мелькали огни, сливаясь в золотую реку. Где-то под колёсами стучало: «Ты-не-один, ты-не-один». Через год они стояли на той же платформе в Екатеринбурге. Николай нёс чемодан с наклейкой «Сочи-1978» — подарок Петра Сергеевича.
— Готова к новому маршруту? — он показал билеты до Владивостока.
София кивнула, поправляя шарф. В кармане её пальто лежала записка из прошлого: «Если это читаешь — значит, я рядом. Навсегда».
Поезд тронулся, увозя их туда, где кончаются рельсы и начинается жизнь.
