— Вы что, совсем уже совесть потеряли? Построили дом — и теперь корчите из себя буржуев? — голос сестры хлестал, как пощёчина.
Вадим молча держал телефон в руке, глядя в окно, где ветер гонял прибрежную пыль вдоль их новенького забора. За спиной на кухне кипел чайник, и жена, Ирина, стирала руки от муки — пекла хлеб на закваске. Дом пах теплом и уютом. А на том конце телефона — родня, которая за долгие годы ни разу не протянула руку помощи, но теперь решила, что должна получить своё.
— Мы вообще-то семья! — не унималась Наталья. — Ты квартиру бабушки продал, Ирина свою — вот и жили бы скромно. А ты смотри, какой дворец отгрохал! У моря! Тебе что, трудно нас на лето позвать? Или дядю на пару недель пустить перекантоваться не можешь?
— Наташа, — Вадим спокойно перебил, — ты где была, когда я ночами на стройке мёрз? Когда Ирина три месяца с температурой ходила, потому что работала на трёх работах, чтобы кредит закрыть? Где вы все были, когда мы без дверей жили и душ на улице ставили?
— Не перегибай, — голос сестры сбавил напор, но заскрипел, как ржавое железо. — Я ж просто предложила.
Он нажал «сброс». Это была не просто «просьба». Это было требование. Как будто кто-то записал их дом в общее имущество семьи.
Они строили долго. Очень долго.
Квартира во Владивостоке досталась Вадиму от бабушки по наследству. Именно ему. Он ухаживал за ней в последние годы, он приезжал, когда остальные отмахивались. Бабушка всё оформила официально — оставила квартиру Вадиму. Но стоило ему продать её, как родственники решили, что имущество «семейное» и делиться он обязан.
Он не собирался её продавать, пока Ирина не осталась без работы, а проценты по ипотеке не начали грызть их, как термиты. Тогда он сам предложил:
— Продаём мою. Закрываем ипотеку. Потом продаём твою и строим. Свой. Новый дом. С нуля.
Она сначала плакала, потом молчала. Потом согласилась. Они съехали в съёмную однушку, вдвоём с котом и надеждой, что успеют за год.
Год растянулся в два с половиной. Проект переделывали трижды. Бригаду меняли два раза. Один раз их вообще кинули — забрали аванс и исчезли. На участке ночевали по очереди, боялись воров. Летом спали в машине, зимой — у Ирининой тёти, в доме без отопления.
Иногда хотелось всё бросить. Но однажды, посреди осени, когда они вдвоём сидели на незастеклённой веранде под дождём, грея руки о пластиковую кружку с растворимым кофе, Ирина сказала:
— Ты знаешь, я вдруг почувствовала, что это наше. Наше. Даже если оно ещё без крыши и света.
И вот теперь, когда всё было закончено — стены выкрашены, сад посажен, даже черепица на крыше сложена вручную Ириниными родителями, вернее ее отцом — в их дом ломилась «семья», которой они никогда не были нужны.
Сначала позвонил дядя Костя, тот самый, что когда-то одолжил у Вадима деньги и пропал на три года.
— Ну что, хозяин! А давай я к тебе сына на каникулы отправлю? Он у нас шумный, но мужик растёт. Пусть на море подышит. Кормить его не надо — мы ему тушёнки дадим!
