Анна резала лук. Мелко, злобно, как будто каждый кусочек был куском её терпения.
Татьяна Петровна сидела напротив, уткнувшись в свой блокнот. Записывала, как всегда, какие-то продукты, видимо, на обратную дорогу.
Алексей ушёл к друзьям, «подышать», как он выразился. Правильнее было бы — сбежать. Он всегда исчезал в момент, когда начинался реальный разговор.
— Надо поговорить, — сказала Анна, не поднимая глаз.
Та вздрогнула, как будто ждала, но не хотела.
— Я слушаю, — осторожно сказала она и сделала глоток чая.
— Только честно, хорошо? Без обмороков, укоров и «я старая женщина».
Татьяна Петровна кивнула.
Анна вздохнула.
— Я устала, Татьяна Петровна. Я не выношу, когда вы влезаете в каждую щель в этом доме. Когда говорите, как нам жить. Когда переставляете мои вещи, готовите еду, от которой потом всю ночь изжога. Когда критикуете меня, даже если я просто молчу. Вы знаете, каково это — жить в осаде?
— Я не хотела…
— Вот именно. Вы не хотели. А я — не просила.
Повисла пауза.
Татьяна Петровна медленно положила чашку.
— А ты знаешь, почему я такая?
— Потому что вы привыкли командовать. Потому что вы не умеете отпускать сына. Потому что вы не любите никого, кроме себя.
Старуха резко подняла голову.
— Нет, Аня. Потому что я всю жизнь сама. С двадцати трёх лет. Потому что мой муж — его отец — сбежал. Сказал, что устал. Как ты. И ушёл. А я осталась. С ребёнком. С долгами. С зарплатой продавца и дырявыми сапогами. И никто мне не говорил: «ты молодец, держись». Никто не поддерживал. И знаешь что? Я выжила. Но стала жёсткой.
Анна остолбенела.
— Я не знала…
— Конечно, не знала. Кто ж тебе расскажет? Алексей не знает до сих пор. Он думает, что его папа умер.
Тишина. Только капли падали с крана — будто кто-то тоже плакал.
— Почему вы не сказали ему?
— А зачем? Чтобы он ненавидел отца? Чтобы стал как он? — Татьяна Петровна отвернулась. — Я растила его в страхе, что однажды он тоже уйдёт. Что его кто-то уведёт. Заберёт. Я не хотела, чтобы он повторил его судьбу. Вот и… мешаю, да?
Анна медленно села.
— Вы боитесь. Не меня. Потери. Одиночества.
— Я уже одна. Всю жизнь одна. Даже рядом с сыном — одна. Я просто думала: может, если я хоть что-то сделаю… посуду помою, борщ сварю… может, стану нужной. А вы всё гоните меня. Как собаку.
— Потому что вы лезете, — мягко сказала Анна. — А не просите. И не разговариваете. Просто берёте и вторгаетесь. Без предупреждения, без спроса. Вы как будто боретесь с нами — а не живёте рядом.
Татьяна Петровна сжала губы.
— Я не умею по-другому.
— Попробуйте, — Анна подалась вперёд. — Не быть мамой-командиром, не быть «героиней войны». А просто быть. Рядом. По-человечески.
Они молчали. Потом Татьяна Петровна заговорила. Тихо.
— Я хотела, чтобы он был счастлив. Но если его счастье — это ты, а не я… значит, я должна уйти.
Анна встала.
— Нет. Вы должны остаться. Но на других условиях. Только так — или никак.
— И ты… ты примешь меня? После всего?
