— Угу. Каждый раз — с добром. А уезжаете — с солью на ране.
Алексей зашёл и замер.
— Опять? — выдохнул он. — Вы что, не можете хоть день нормально поговорить?
Анна смотрела на него в упор.
— Скажи мне, Лёша, ты её женился или я?
Он открыл рот. Потом закрыл. Потом опять открыл, как рыба в пакете на рынке.
— Я просто хотел, чтобы вы подружились…
— Поздно, — спокойно сказала Анна. — Дружба закончилась, когда она переставила моё нижнее бельё на свою «более логичную полку».
И вышла, не хлопнув дверью — потому что хлопать при Татьяне Петровне было бесполезно. Она всё равно не услышит. Или сделает вид, что не услышала.
Мыши, сыр и выжатая жена
Через три дня в квартире пахло тушёной капустой, хлоркой и обидой.
Анна старалась приходить домой как можно позже. Утром она выходила, будто уезжала на войну, вечером возвращалась как из госпиталя. Волосы собирала в тугой хвост, губы красить перестала, хотя раньше даже в магазин выходила с тушью и бровями.
Алексей ничего не замечал. Или делал вид.
Он сидел вечерами с мамой, смотрел с ней телевизор, обсуждал новости, смеялся. Один раз даже сказал, что «каша сегодня как у бабушки».
Вот и иди живи к бабушке. С ней, с мамой, с кашей, с «Пусть говорят», с капустой и хлоркой.
В субботу утром Татьяна Петровна зашла в комнату без стука. Просто так — как к себе в сарай. Увидела Анну в халате, сидящую на кровати с ноутбуком.
— Анечка, а ты знаешь, что у вас на кухне мыши?
Анна медленно повернулась.
— У нас?
— Ну да! Я же видела. Я сыр на ночь оставила, он утром был надгрызан.
— Может, это вы? — спокойно сказала Анна. — Во сне. Или от скуки.
— Ой, ну нельзя же так… — всплеснула руками Татьяна Петровна. — Я же вам добра желаю, а ты всё язвишь. Как вы вообще живёте, если у вас мыши? Ты хозяйка или кто?
Анна встала. Халат развеялся, как знамя перед боем.
— Я хозяйка. А вы — нет. И это мой дом. И вы тут в гостях. Хотя это уже давно не чувствуется.
— Анечка, да как тебе не стыдно? — вскрикнула та. — Я же старая женщина!
— Старая женщина знает, где дверь, — жёстко ответила Анна. — И если вы не уедете завтра, я сама вызову такси.
Вошёл Алексей. Выглядел так, будто их застал за чем-то неприличным.
— Что происходит?
Анна повернулась к нему:
— Или я, или она.
— Что?
— Ты меня слышал. Или я, или она. Я больше не могу.
Татьяна Петровна ахнула, всплеснула руками и уселась прямо на пол, изображая обморок.
— Не надо театра, — сквозь зубы бросила Анна. — Если упадёте — не подниму.
Алексей молчал. Минуту. Две. Потом повернулся к матери.
— Мам, может, ты пока поедешь к тёте Лиде?
— Ага! — вскочила та, как пантера. — То есть я — мешаю, а эта… эта… — Она не закончила.
Анна спокойно пошла в ванну и закрылась. И там, наконец, дала волю слезам.
Когда всё стихло, Анна решила: хватит.
Больше так жить нельзя.
Последний ужин
На кухне было тихо.
Не как в библиотеке — а как бывает после взрыва. Всё вроде целое, но в воздухе стоит глухой звон напряжения, и даже чайник свистит как-то неуверенно, словно боится обжечь не там.
