— Я не понимаю, чем вы его кормите, Алина! У него же в глазах одни углеводы! — свекровь, Людмила Петровна, стояла посреди кухни, как дежурный офицер в казарме, и смотрела на Алину так, будто та прямо сейчас скормит Кирюше отравленную сосиску.
— Пюре с котлетой, Людмила Петровна, — спокойно ответила Алина, не поднимая глаз от тарелки. — Домашнее. Котлета — индейка, запечённая, если вы хотите уточнить. Без панировки.
— Индейка! — с кислой гримасой передразнила свекровь. — Поколение индейки выросло! Нас говядиной кормили. С детства. Вот поэтому у вас у всех спины сутулые, ноги кривые и характер — как у цапли, которую дразнили в школе. А он — вон, с ложкой не справляется! В пять лет!
— Может, вы ему ещё гирю в руки дадите, Людмила Петровна? Или, может, в армию сразу запишем? — Алина всё-таки посмотрела. Спокойно, но с прищуром. Таким, каким смотришь на комара, залетевшего в спальню ночью: вроде мелочь, а кровь попортит.
— Говори мне «мама», — отрезала свекровь с обидой. — Я тебе не Людмила Петровна. Мы же семья. Или у вас в семье принято родителей на «вы»?
— А у вас в семье принято, чтобы гости распоряжались на кухне и воспитывали чужих детей? — Алина говорила всё тем же ровным тоном, но ложку положила. Кирюша, между тем, копался в пюре, делая в нём дорожки, как экскаватор.
— Я не гость, — торжественно заявила свекровь, — я бабушка. И если бы ты меня хоть немного уважала, ты бы не наливала ему этот… как это называется? — она заглянула в кастрюлю. — Соевый соус?!
— Господи, да это бульон от котлеты, — не выдержала Алина. — Вы что, реально думаете, что я его чем-то мариную?
— А я всё записываю, — вдруг неожиданно сказала свекровь и вытащила блокнот. — Вот, пожалуйста: «23 апреля. Обед. Ребёнок ел странную серую жидкость. На вкус солёная. И пюре. Без овощей». Это я потом Максиму покажу. Чтобы не думал, что я наговариваю.
— Лучше бы вы себе давление мерили, а не на меня отчёты писали, — буркнула Алина, и встала из-за стола. — Кирюша, пойдём, поиграем с динозавром. Пока бабушка не решила тебя в консервы закатать.
— Вот она, молодёжь! — прокомментировала свекровь, убирая блокнот. — Ни благодарности, ни терпения. Я, между прочим, в девяностых на трёх работах пахала, Макса поднимала, чтоб он стал человеком. А вы тут — «пюре с индейкой». Нежные вы все стали. Один раз наорал на ребёнка — и уже психологическая травма!
— Да вы на него не орёте, вы его раздавливаете своим тоном, — обернулась Алина. — Он даже к вам на руки не идёт. Это нормально, по-вашему?
— Потому что ты его накрутила! — указала на неё пальцем свекровь. — Ты мать, ты и виновата. В моё время такие матери…
— В ваше время детей били ремнём и считали это за любовь, — перебила Алина. — Но вы же всё время говорите, что у нас теперь «другое время». Вот и давайте не по стандарту СССР жить, а как люди.
На кухне повисла пауза. Напряжённая, как лицо у телеведущей, когда режиссёр срывает эфир.
Кирюша чихнул.
— Будь здоров, мой зайчик, — отозвалась Алина, и тут же последовало:
