Алексей, не выключая телевизор, бросил:
— Может, действительно, Ириш… Если сдавать — деньги пойдут в общее дело. В семью.
Ирина почувствовала, как у неё под кожей зашевелилось что-то липкое и чёрное. Сначала она подумала, что это злость. Но потом поняла — это страх. Он всегда приходит первым. Он — как контрольная лампочка на щитке: предупреждает, что пора спасаться.
— Знаешь что, Лёша, — медленно сказала она, снимая пальто, — я устала. От тебя. От вашей «семьи». От «мамы». От сериала. И от того, что у меня, оказывается, нет ни мужа, ни поддержки, ни права голоса. Зато есть квартира.
— Вот и уходи туда! — вскрикнула свекровь. — Ишь, хозяйка! Только пожалеешь потом!
— Пожалею? — Ирина повернулась в дверях. — Я уже пожалела. Что с вами связалась.
Она закрыла за собой дверь так тихо, как будто за ней осталась не квартира, а кладбище.
Ключ в замке провернулся с хрустом. Квартира пахла старым деревом, аптечными каплями и свободой. Ирина зашла и встала в центре, не включая свет.
— Ну, бабушка… Прости, что не приходила. Но теперь я дома.
И впервые за долгое время в груди у неё не ныло, а щемило — так, как щемит только на развилке: когда не знаешь, что впереди, но точно знаешь, куда больше не вернёшься.
***
Через три дня после переезда в бабушкину квартиру Ирина впервые почувствовала, что дышит. Не глубоко, но хотя бы без чьего-то одобрения. Без «А ты где была?», без маминых косых взглядов на упаковку презервативов в тумбочке, без звона кастрюль и упрёков в стиле «а мой-то и не поел сегодня, всё с работы пришёл, а ужина — ноль!»
Теперь ужин был, и работа, и даже сон — редкий гость, но без перерывов на семейные скандалы.
Она шла к своей цели — открытию кондитерской. Пока — только онлайн-заказы: торт без сахара для диабетика, пряники для детского дня рождения, коробка капкейков для офиса. Всё сама — тесто, оформление, доставка. Она даже научилась парковаться задом у бизнес-центров, где охранники всегда смотрели как на мошенницу: «Это вы сами пекли?»
— Да, — отвечала Ирина. — Сама. И квартиру получила сама. И ушла от мужа — сама.
В такие моменты она чувствовала себя героиней: не в фильме, а в жизни. Где хэппи-энд никто не гарантировал, но зато и режиссёра сверху нет. Хочешь — плачь, хочешь — матерись. Хочешь — живи.
Но мир не отпускал так просто.
В пятницу вечером ей позвонил Алексей.
— Привет. Ты где?
— На планете Земля. А ты?
— Я… У подъезда. Можешь открыть?
Ирина замерла. Она не звала его, не писала, не отвечала. А он вот — сам. Как поварёнок в кулинарном шоу: «А сейчас мы добавим немного предательства!»
— Ты зачем пришёл?
— Мне надо с тобой поговорить. Не по телефону.
Она всё же открыла. Потому что когда любила — прощала, а когда перестала — просто хотелось посмотреть в глаза. Убедиться, что сердце больше не ёкает. Не дрожит. Не предаёт.
Алексей стоял в тёмной куртке, немного ссутулившись. Под глазами — синяки, на лице — растерянность. Как будто его только что выгнали… например, мама?
— Могу войти?
— Ты не в тамбуре. Да, входи.
