— Завтра я переезжаю. Куда угодно. Хоть на хостел. Но жить с тобой — это значит снова потерять себя. А я только что понял, что у меня, оказывается, ещё что-то есть. Кроме тебя.
Она ничего не ответила. Только отвернулась. И вытерла слезу, которую очень старалась не показать.
Мария сидела в поезде. Напротив — окно, за которым мелькали деревья и прошлое. В наушниках — песня, которую они слушали, когда ехали вместе на море. Теперь — без него. И без сожалений.
Скоро будет Тбилиси. Новая работа. Новая жизнь. Новый кофе.
Алексей остался с мамой. И с фотографией, на которой они ещё улыбаются. Хотя тогда уже всё шло ко дну.
Мария сидела в кафе с панорамными окнами, пила свой стандартный «американо без сахара» и просматривала контракт. Новая команда. Новый проект. И, главное — никто не дышит в затылок фразой: «А ты когда уберёшься в ванной?»
Уже прошло две недели с того утра, когда она вышла с чемоданом. Сначала было странно. Тихо. Слишком. Потом стало свободно. А теперь — приятно. Непривычно приятно, как когда в обуви наконец нет камня, который давил годами.
Телефон завибрировал.
Алексей.
Медленно. С сомнением. Но ответила.
— Алло?
— Маш, привет… Я… я приехал. Я в Тбилиси. Можем увидеться?
Она секунду молчала. Потом очень спокойно:
— Нет.
— Подожди, не вешай трубку. Я… уволился. Я снял квартиру. Я хочу всё начать заново. С тобой. Без мамы. Я прозрел, Маш.
— Угу. Прозрение — удобная штука, когда ты один и у тебя нет чистых носков.
— Это не так. Я реально всё понял. Пожалуйста, хотя бы кофе?
— Алексей, ты знаешь, что такое «поздно»?
Он замолчал. Потом тихо:
— Ты была права. Она меня сломала. Но ты… ты была моей последней нормальной частью.
— Нет, Лёш. Я — не запчасть. Я — человек. Я не жду, чтобы меня прикрутили обратно к кому-то, кто однажды струсил. У меня теперь другая жизнь. И да, здесь в холодильнике тоже нет борща, но знаешь, что есть? Уважение. И покой. А это, как оказалось, важнее котлет.
Щёлк — и гудки.
Алексей стоял у вокзала. Телефон в руке, глаза — в пол. Вокруг — чужой язык, чужие люди, чужая страна. Он не знал, зачем прилетел. Наверное, думал, что всё получится. Что любовью можно замазать трусость.
Но любовью нельзя вылечить слабость. Особенно — хроническую.
Тем временем, в родной квартире, Ольга Петровна звонила сыну каждый вечер. Без ответа. Писала «Ты поел?» и «Как ты там без меня?».
А потом однажды вышла во двор. Там, у лавочки, сидела соседка — Вера Семёновна, та самая, которую раньше Ольга Петровна презирала за глупую стрижку и вечно сломанный телефон.
— Ну что, Олечка, как твои дела?
— Алексей не звонит, — честно сказала Ольга Петровна. — Улетел к этой вашей феминистке.
— А ты рада?
— Нет… — голос дрогнул. — Я думала, он вернётся.
— Вернётся — но уже не в твою квартиру. Ты же хотела взрослого мужчину? Вот он и стал. Только теперь — не твой.
Ольга Петровна молча кивнула. Села рядом. И впервые за много лет не начала рассказывать, как правильно делать котлеты.
Неделя спустя.
