— Ну конечно, — Татьяна Петровна даже удивилась. — А ты что, думаешь, мы ей памперсы меняем ради любви к искусству?
Из спальни вышел Артём, в носках и с телефоном в руке. На лице — выражение человека, которого нечаянно позвали в драму, пока он хотел просто пожевать.
— Вы что, опять? — буркнул он. — Мам, ты чего?
— Я ничего! Я ей объясняю! А она, видите ли, гордая. Работать ей надо! Да у неё работа — сайты какие-то! Это не работа, это хобби! А вот у бабушки — жизнь. И она заканчивается.
— Ты, главное, не драматизируй, — вставил Артём, но без огонька. — Ну, поживёте. Что такого.
— Да поживите вы! — взорвалась Катя. — Почему я-то должна? Вы трое в этой семье, и только один человек реально ходит к бабушке — это я!
Татьяна Петровна прикрыла глаза и сцепила пальцы.
— Потому что ты — невестка. А значит, женщина. А женщины у нас в семье всегда были опорой.
Катя встала. Медленно, по-змеиному. Без резких движений — только глаза полыхнули.
— Опора, говорите? Ну, может, тогда вы и станете ей опорой? А я стану тем, кем была — человеком с жизнью. Со своей.
— Да ты же ничего не понимаешь! — голос свекрови взвился, как чайник на плите. — Бабка на тебя глаз положила. Она тебя слушает. Если ты рядом — всё идёт по маслу. А если нет — у неё давление, скорые, истерики. Ты ей как внучка. Она тебя чуть ли не любит. Хочет, чтобы ты была рядом.
Катя остановилась. Вот тут-то и щёлкнуло.
— Что значит — «глаз положила»?
— Ну… — Татьяна Петровна замялась. — Она намекала. Типа если бы кто-то за ней ухаживал… по-настоящему, искренне, без нытья, — то и завещание, может, переписала бы. Вот мы и подумали… ты ж заботишься. Почему не ты?
Катя молчала.
Теперь всё встало на свои места.
Не забота. Не долг. Не сострадание.
Квартира.
Трёшка в центре города. Старая, но с балконом. И не на ипотеке, а в собственности — редкость.
В тот вечер она долго сидела на кухне, смотрела в окно и чесала кошке за ухом. Кошка мурлыкала — первая, кто сегодня отреагировал на неё по-человечески.
— Ну что, Мурка, — сказала Катя тихо. — Выходит, я у них как инвестиция.
Она вспомнила бабушку — сухонькую, но цепкую. Ту, что не жаловалась, а шутила. Что не давила, а спрашивала. И — самое главное — не врала.
Ей было стыдно. И одновременно — злило. Потому что вся семья мужа использовала её. Татьяна Петровна манипулировала. Артём молчал. А Катя — просто была под рукой.
На следующий день Катя пришла к бабушке без предупреждения. В руках — продукты, лекарства, и что-то ещё — важное.
— О, опять ты? — отозвалась Евдокия Степановна с кухни. — Не устаёшь?
— А вы? — усмехнулась Катя.
Они сели за стол. Катя налила бабушке чай, достала пряники.
— Скажите честно. Вас тоже ставят перед выбором? Что-то типа — завещай квартиру тому, кто чаще приходит?
Бабушка молчала. Долго.
— А ты что думаешь?
— Думаю, что это грязно. Низко. И отвратительно. Но, кажется, они всерьёз.
— А ты?
Катя кивнула. Медленно, но твёрдо.
