Катя замешкалась. Бабушка щурилась на неё в упор, будто видела сквозь стены — и явно не стены квартиры, а те, что вырастали между людьми.
— Он… занят. Работает.
— А ты?
— А я — тоже.
— Но при этом ты здесь, а он — нет.
Катя ничего не сказала. Что можно было ответить? Что у мужа «поясница» каждый раз, как нужно куда-то ехать не за пивом, а к бабушке? Что он боится маму, как в детстве пугался пылесоса?
— Ты мне скажи по-честному, Катя. Тебе это надо? — вдруг спросила Евдокия Степановна. — Не притворяйся, что ты тут ради любви к старушкам.
— Я не знаю, — честно ответила Катя. — Иногда кажется, что я просто крайняя. Удобная. Мне несложно… ну, не всегда сложно. Но неужели никто, кроме меня, не может?
— А потому что ты не орёшь. Не хлопаешь дверьми. Вот и на тебе ездят. Ты, Катя, хорошая. Но хороших — их обычно не спрашивают.
Бабушка встала с кряхтением, опираясь на трость.
— Пошли, покажу тебе, что у меня с балконом. Он, зараза, начал проваливаться. Если свалюсь — ты ж потом будешь виновата. Как последняя, кто видел меня в живых.
На обратной дороге Катя ехала в автобусе и глядела в окно. В голове шумело: не от дороги — от мыслей.
Она думала о том, как легко люди подменяют заботу контролем. Как «долг» превращается в повод для манипуляции. И как один человек может незаметно стать няней, уборщицей, сиделкой — просто потому что «удобно».
Дома Артём уже валялся на диване. На экране — очередной матч.
— Ну как бабка? — не глядя, спросил он. — Ещё жива?
Катя замерла в дверях.
— Да. И слава богу. Она, между прочим, единственный человек в вашей семье, кто хоть что-то говорит в лицо.
Артём пожал плечами.
— Да ладно тебе, Катюх. Мамка моя просто переживает. У неё на шее — мы, бабка, квартира. Понимаешь?
— Да, — сказала Катя. — Очень даже понимаю.
Но про себя подумала совсем другое: «Похоже, и я у неё на шее. Но недолго осталось».
***
— Ну скажи, разве я прошу многого? — голос Татьяны Петровны звучал ласково, почти как у радиоведущей на передаче «Женский клуб». — Просто переехать к бабушке на пару месяцев. Ну поживёте вместе. Там всё есть — и ванна, и газ, и даже старый диван. Зато ей будет спокойнее. И нам.
Катя держала в руке вилку с холодной гречкой и чувствовала, что сейчас воткнёт её не в котлету, а в ладонь. Не по злобе — так, чтобы проснуться. Потому что иначе всё это было каким-то абсурдом.
— Вы хотите, чтобы я… оставила свою работу, свою квартиру и переехала в чужой дом, к человеку, которого я знаю всего полгода — и то через вас?
— Да кто говорит — навсегда? — пожала плечами Татьяна Петровна, но глазом не моргнула. — Бабке уже девяносто два, Катя. Тут либо — либо.
— Вы… серьёзно сейчас?
— Серьёзно. Нам с Артёмом тяжело. У нас ипотека, у тебя, между прочим, своей квартиры нет, если что. А бабкина — она на вес золота. Трёшка, центр. Да ты бы сама потом там жила. Не дура же, Катя.
Катя поставила вилку. Всё, хватит.
— Постойте. Вы хотите сказать, что если я за ней ухаживаю, то потом — возможно — получу её квартиру?
