— Я хочу, чтобы у нас с тобой была семья. Где решения принимаем мы. Где границы — это не каприз, а необходимость. А сейчас я живу как квартирантка у вас — вечно под присмотром и в долг.
— Это ты всё накручиваешь. Она добрая. Она просто… старая школа.
— Старая школа — это когда тебя учат уважать чужие границы. А не когда ты залезаешь в чужой шкаф и делаешь вид, что ничего не было!
Вечером Георгий зашёл к ней в комнату. Постучал. Удивительно, но постучал.
— Ты хочешь, чтобы она уехала? — спросил он тихо, стоя у порога, как школьник, пойманный с «мальборо» за гаражами.
— Я хочу, чтобы мы начали с нуля. Без маминых котлет, без грибов, без разговоров «а вот у нас в Ярославле…». Я не против твоей мамы, я против её власти в нашем доме.
Он сел рядом. Пахло усталостью и чужой лояльностью.
— Я не знаю, смогу ли я выбрать.
— Не выбирай. Просто определи границы. Если не можешь — тогда я сделаю это за нас.
Он посмотрел на неё. Глаза у него были усталые. Не от любви — от ответственности. Или от того, что надо думать.
На следующее утро Арина ушла из дома. Без скандала. Собрала сумку — те же 10 тысяч, паспорт, телефон. И одну фотографию, где они с Георгием смеются, обнявшись в ванной на фоне недостроенного ремонта. Тогда они ещё верили, что всё будет.
Георгий не остановил. Просто стоял в коридоре. Молчал. А за его спиной, как всегда, в тапочках с помпонами — Татьяна Васильевна. Победительница. Без медали, но с триумфом в глазах.
— Ты знаешь, что делаешь? — спросил он, когда она уже надела кроссовки.
— Да. Я ухожу туда, где мои вещи — мои, а не мамины подопытные.
Она закрыла за собой дверь. Без щелчка. Доводчик снова сработал идеально.
Татьяна Васильевна заболела. Инсульт. Лёгкий, как сказал Георгий. Такой, который «чуть-чуть», «просто давление скакнуло», «на всякий случай в больнице». Вот только его голос по телефону дрожал, как студень, а за словами «мама просила, чтобы ты приехала» слышалось: «я сам не справлюсь».
— Я не обязана, — сказала Арина, откидываясь на спинку нового дивана в новой квартире, где всё было её, включая воздух.
— Арина, ну не будь ты такая… ну ты же человек, в конце концов, — голос Георгия трещал, как старая кассета.
— Вот именно. Я — человек. А не приложение к твоей матери. Пусть ухаживает та, кто крала деньги из моей коробки из-под духов.
На том конце — тишина. Даже не «пип-пип», а просто пустота. Арина усмехнулась. Но на следующее утро всё-таки пришла. Не ради Георгия. Не ради Татьяны Васильевны. Ради себя. Чтобы закрыть эту главу окончательно, а не держать на соплях недосказанности.
Татьяна Васильевна лежала в палате, с кислородом под носом и вечно недовольной складкой между бровями. Даже в болезни она умудрялась командовать медсёстрами так, будто это персонал её личного пансионата. Георгий сидел рядом, измятый, как блузка после второго дня в командировке.
— Вот она и пришла… — проворчала Татьяна Васильевна, даже не открывая глаза. — Любовь всей моей жизни — только когда я лежу, как овощ, вспоминает, что я существую.
