— Да он что, у вас съедает по три тарелки в день? Или душ занимает по часам? Кира, ты вообще себя слышишь? Он же твой племянник!
— Он ворует. У нас. Тихо. Из тайника.
— Это ты так говоришь. А он говорит, что не трогал! — голос Ларисы становился визгливым. — Может, ты сама потратила, а теперь валишь всё на него?
Кира замолчала. Это было уже слишком. Даже для Ларисы.
— Мы с Антоном решили. Он уезжает. До конца недели. А как откроется общежитие — пусть туда.
— Ах вот как! Вот и живи потом с такими «родственниками»!
Трубку бросили почти одновременно.
На следующее утро пришла тётя Нина. С порога — как всегда.
— Неужели выгнать решили? — подняла брови. — Да он же мальчик! Ошибся. Ну взял пару купюр. Господи, трагедия! А вы — родные люди. У вас и квартира, и ремонт, и чайник вон блестит.
Кира слушала и кивала. Но внутри — не кивала. Внутри копилось то, что не было словом. Это не про деньги было. Это было про доверие. Про то, как ты делаешь бутерброды, пока кто-то тянет из твоего кошелька. Про то, как все привыкли, что ты — надёжная, доброжелательная и всегда всем всё должна.
Антон, зайдя с работы, застал Нину на кухне.
— Здравствуйте, — кивнул. Потом добавил. — Нина Ивановна, а вы сами пускали бы к себе жить того, кто втихаря у вас деньги берёт?
— Ну… — тётя Нина закашлялась. — Это ведь не чужой человек!
— Ага. Именно поэтому и больнее.
Она ушла через пятнадцать минут. Не попрощавшись.
На следующий день Кира сама застелила Тимофею постель, аккуратно сложила его вещи в сумку, оставив сверху футболку с надписью «IT’S ALWAYS NOW». От этой фразы теперь тошнило.
— Сядь, Тим, — сказала она, когда он пришёл с улицы. — Поговорим.
Антон тоже сел. Между ними стояла чашка с компотом. Как на допросе.
— Мы знаем, — сказал Антон. — Деньги. Мы всё поняли. И мы не кричим. Ты взрослый. Ты сам решаешь, каким быть.
— Но мы не можем жить с тем, кому не доверяем, — продолжила Кира. — Ты съезжаешь. До выходных.
Тимофей промолчал. Потом встал. Сказал: «Ладно». И пошёл собирать наушники.
Тимофей уехал в пятницу. Не хлопал дверьми, не огрызался, не просил остаться. Сумка у него была маленькая, будто за это время он так и не пустил корни. Только надел ту самую толстовку — с уже выцветшей надписью — и ушёл, не попрощавшись.
Кира потом долго мыла пол в его комнате. Не потому что было грязно. Потому что хотелось вымыть чувство — предательства, жалости и злости на саму себя. Всё перемешалось.
В субботу приехал дядя Юра — брат Антона. Он заехал с вещами — собирался заночевать, но в итоге остался только на ужин. Сел на табурет на кухне, налил себе крепкого чая и только сказал:
— Слышу, у вас тут «семейный самосуд» был?
Антон пожал плечами.
— Мы не судили. Мы просто поставили точку.
Юра усмехнулся:
— Правильно сделали. Знаешь, что я понял, когда разводился? Родня — это не те, кто кровь, а те, кто рядом и не тянет из тебя по капле. А у нас полсемьи — как пылесосы. Только включи свет — сразу по углам шумят.
