Я вошла. Он сидел за компьютером, в домашних шортах и вытянутой майке. Волосы растрёпанные, лицо осунувшееся. Как будто постарел на десять лет за последние два года.
— Пап, — я подошла ближе, кутаясь в старую толстовку, — это правда? Ты действительно хочешь, чтобы я ушла?
Он молчал несколько секунд, не поднимая на меня глаз. Потом глухо сказал:
— Кать, ты взрослая. Пора привыкать жить отдельно. Мы с Олей тоже хотим немного пожить для себя…
— Для себя? — я почувствовала, как в груди поднимается волна злости.
— Да, — тихо подтвердил он. — Ты же не маленькая.
Я хотела закричать. Растолковать ему, как это выглядит: выбросить дочь, чтобы не мешала их новой «семейной идиллии». Хотела напомнить ему, кто рядом был, когда он ночами пил на кухне, глядя в одну точку.
Но что-то сломалось. Слова застряли в горле.
— А мама? — только и спросила я, глядя ему прямо в глаза. — Она бы тебя поняла?
Он вздрогнул. Откинулся на спинку кресла.
— Не приплетай маму… — хрипло сказал он. — Жизнь не вернуть назад. И хватит жить воспоминаниями.
Я поняла: бороться бесполезно. Этот человек — больше не тот отец, которого я знала. Тот, кого я звала «папа», умер вместе с мамой.
Я вышла из кабинета на ватных ногах. За спиной хлопнула дверь. Словно выталкивая меня прочь.
На следующий день всё изменилось. Ольга Николаевна словно сбросила маску.
— Надеюсь, ты не забыла — у тебя неделя, — напомнила она за завтраком, поедая свой йогурт с видом хозяйки.
Я молчала. Каждое слово казалось куском стекла в горле.
— И, пожалуйста, не разбрасывай тут свои вещи, — добавила она, поджав губы. — Чемоданы — в комнате, пакуй аккуратно. Нам тут лишний мусор ни к чему.
Папа сидел напротив. Уткнулся в газету, сделал вид, что не слышит. Ни одного слова в мою защиту. Ни одного взгляда.
Вечером я попробовала поговорить с ним ещё раз. Хотя бы о сроках, хотя бы о помощи…
— Пап, — робко начала я, — я же учусь. У меня нет нормальной работы ещё. Мне сложно будет оплачивать аренду…
Он вздохнул, не глядя на меня.
— Мы с Олей думали… я могу помочь тебе первые два месяца. А дальше — сама.
— Сама… — эхом повторила я.
Сама. Сама искать жильё. Сама работать на износ. Сама бороться за выживание.
Я зашла к бабушке, маминой маме. Её дом был далеко за городом, но, может быть…
— Бабушка, можно я временно у тебя поживу? Пока не найду работу получше?
Бабушка выслушала молча. Потом крепко обняла.
— Конечно, милая. У меня и угол найдётся, и тёплый плед. И чай с мёдом.
Я плакала в её объятиях, впервые за много месяцев. Не от обиды. От облегчения.
У меня всё-таки осталась семья.
Последнюю ночь в родном доме я провела без сна. Собирала книги, тетради, старые фотографии. Всё влезло в два чемодана и одну большую спортивную сумку. Вещи моей жизни.
И воспоминания, которые больше не хотелось брать с собой.
Утро было холодным и серым.
Я спустилась на кухню с двумя чемоданами, в куртке накинутой поверх домашнего свитера. На пороге стояла Ольга Николаевна. Складывала на столе тарелки с сырниками — для себя и отца.
