Не счастливой. Не спокойной. Но живой.
Впереди — последний бой. И ещё кое-кто, кто подольёт масла в этот костёр.
Когда дверь хлопнула за спиной Валентины Михайловны, в квартире повисло странное, липкое молчание. Ни облегчения, ни радости. Только тяжёлое, гулкое эхо — как после крика в заброшенном доме.
Анна собрала свои документы. Паспорт, СНИЛС, какие-то выписки. Бланк с юристом уже был запланирован на утро. Максим не разговаривал с ней третий день. Ходил молча, будто призрак — варил себе овсянку, подолгу стоял в ванной, не глядя на себя в зеркало, и вешал полотенце так, как будто извинялся перед крючком.
Анна тоже не говорила. Не потому что гордость. Просто — всё уже было сказано. Годы жизни — это не бумага, которую можно скомкать. Это бетон. Его не сожжёшь. Только — разрушишь, и будешь ходить по обломкам.
Вечером в дверь позвонили. Она открыла — на пороге стояла Ксения, сестра Максима. Явление, как удар током: с тонкими нервными руками, дорогим пальто и выражением лица, которое обычно бывает у нотариусов, когда ты путаешь отчество умершего дяди.
— Анечка, привет, — сказала она сладко. — Ну что, я смотрю, вы тут устроили спектакль. Мама вся в слезах, у неё давление, она у Иры, лежит с валидолом и просит чай каждые пять минут.
— Мама… — Анна не сдержалась. — Это та, что толкнула меня и швырнула в стену? Или та, что сказала, что мне не место в «их» семье?
Ксения вскинула брови. — Не перегибай. Ты же взрослая. У всех ссоры бывают. Но ты — это квартира. Понимаешь?
— Нет, Ксюш. Не понимаю. — Эта квартира — твоё богатство. Ты думаешь, она тебе счастье принесёт одна? Ты что, собралась тут жить одна? Без семьи? Без Максима?
— Лучше одна в своей квартире, чем в аду с вами, — тихо ответила Анна. — Лучше жить с тараканами, чем с людьми, которые не уважают ни мои границы, ни мою личность.
Ксения вдруг изменилась. Отложила сумочку на стол, сняла перчатки. — Знаешь, что я думаю? — сказала она уже другим, ледяным голосом. — Ты просто вцепилась в стены. Ты думаешь, что если ты тут прописана, то можешь всех выкинуть и остаться королевой? Но ты забудь. У Макса тут тоже права. Он тут жил. Это его дом.
— Это моя квартира. По наследству. Оформила до брака.
— Это не важно! Вы семья. Были. А он тоже человек. Не какой-то там гость. Он носил тебя на руках, пока ты в больнице лежала после операции. Или ты уже забыла?
— Нет, Ксюша. Не забыла. Но потом, когда я вышла — ваша мама сказала, что это «для него лишняя трата». А он промолчал. А ты прислала цветы, даже не позвонив. Всё помню.
Ксения фыркнула. — Вот видишь. У тебя вечно список обид под рукой. Как у прокурора. Люди ошибаются! Мама — пожилая женщина. У неё давление. И да, у неё язык острый. Но не за это ли ты выходила замуж — за Макса, который тебя любил, как дурак свет?
Анна глубоко вздохнула. Подошла к окну. На улице мелькали тени фонарей. За окном — лето начиналось, как будто назло.
— Любовь — это когда тебя защищают. Когда тебе можно дышать. А не когда ты ходишь по дому, как по минному полю.
