— Аня! — резко раздался голос Максима. Он стоял в дверях, в одних носках, волосы взлохмачены, в руке — чашка с недопитым чаем. — Ты уже переходишь все границы!
— Я? — Она повернулась к нему. Глаза налились влагой, но не плачем — бешенством. — А твоя мать границы не пересекает? Может, ты сам вспомнишь, как она назвала мою маму «сельской клушей», которая «родила, да и ушла»?
Максим замер. На секунду. Потом отвёл взгляд.
— Она не так сказала…
— Да брось. Она так всегда говорит. Только ты делаешь вид, что это мелочи. Потому что ты — трус.
— Анна! — рявкнула Валентина Михайловна. — Я такого не потерплю! Или ты просишь прощения, или я завтра же съезжаю!
— Чемодан — в кладовке, верхняя полка. Упаковывайтесь, Валентина Михайловна. Только не забудьте кошку. Она, в отличие от вас, хотя бы не разговаривает.
Свекровь метнулась в коридор и вернулась с хрустящим пакетом. Начала судорожно хватать свои вещи со стула. Шарф, крем, зарядку от какого-то древнего телефона.
Максим шагнул вперёд.
— Да вы обе с ума сошли! Вы как звери! Чего вы друг друга жрёте каждый день?!
— Потому что ты — никакой! — взвизгнула Анна. — Ты не муж, ты… приложение к матери! Ты сливаешь меня ей на съедение, как кусок говядины — хищнику! Смотришь, как она меня душит, и думаешь: ну, подышит и отойдёт! Так не работает!
— Да ты истеричка! — зарычал он, подступая ближе. — Ты всё драматизируешь, всё тебе не так! Да ты дома порядок навести не можешь! Утром я хожу в носках с пятнами, потому что у тебя в голове — французские курсы и кофе на вынос! Ты — пустышка!
Всё. Щелчок внутри. Хлоп. И больше ничего не держит.
Анна с размаху стукнула ладонью по столу, так, что чашка перевернулась и чай пополз по клеёнке, как кровь.
— Пустышка?! Я тяну эту квартиру, эту жизнь, эту вашу паршивую семейную комедию на себе! А ты — даже мусор не выносишь без одобрения своей богини-матери!
— Не смей! — закричала Валентина Михайловна, подбежала и… толкнула Анну в плечо.
Резкий, чужой жест. Почти нелепый. Но достаточно сильный, чтобы та, не ожидая, отшатнулась и ударилась о косяк. Боль пронзила лопатку, сердце зашлось.
— Ах ты… — прошептала она, — так, значит, уже и руки пошли в ход?
— Ты сама нарываешься! — закричала свекровь, задыхаясь. — Ты хотела войны — получай!
Максим метался, как школьник между двумя подружками. Он то бросался к матери, то к жене. В конце концов сел на стул и закрыл лицо руками.
— Вы… больные. Обе. Просто больные…
Анна медленно поднялась. Прошла мимо него, на секунду остановилась. Потом глухо сказала:
— Я завтра подаю на развод. Не ради свободы. А ради того, чтобы не умереть рядом с вами. Вы меня высушили. До корки. До тени.
Она вошла в спальню и закрыла дверь. Без хлопка. Тихо. Но за этой тишиной — рухнула целая жизнь.
За дверью слышно было, как Валентина Михайловна всхлипывает, выкрикивая фразы, которые уже никому не нужны. Максим курит на балконе, несмотря на обещание «больше не курить дома».
А Анна сидит у окна. И впервые за последние восемь месяцев — чувствует себя живой.
