— Ты серьёзно сейчас? — Мария даже не подняла глаз от кастрюли с макаронами, но голос у неё был такой, что макароны, кажется, сами начали тихо стекать в раковину от страха.
Артем, по привычке притворяясь глухим к первым залпам, молча открыл холодильник, достал банку горошка и начал изучать её, будто она только что прилетела с Марса. Ему уже давно хотелось быть на другой планете. Или хотя бы в другой квартире. Без кухни, где скапливается весь пар семейной жизни.
— Тем, я спрашиваю, ты серьёзно дал маме ключ от квартиры?
Он вздохнул. Поставил банку на стол, открыл, воткнул в неё вилку и всё-таки посмотрел на жену.
— Маш, ну ей неудобно ездить через весь город ко мне на работу, чтобы забрать зонт. Она его у нас оставила, ну. Холодно же.
— Ага. А у неё, видимо, на районе чума бушует, что в магазин выйти нельзя. Ты в курсе, что у нас из коробки с деньгами на ипотеку пропало пятнадцать тысяч?
Он замер. Потом, не глядя, поднял вилку, съел горошину. Прожевал. И только потом выдохнул.
— Слушай… ну я не знаю. Может, ты их просто не туда положила?
— Конечно, — спокойно кивнула Мария, вытирая руки о фартук. — Я, как все молодые женщины, обожаю терять крупные суммы в своей же квартире. Это у меня хобби — прятать деньги от самой себя. Чтобы потом рыдать над коробкой и нюхать отчаяние.
Он хотел что-то сказать, но промолчал. Потому что знал — это не первый случай. И не второй. И да, ключей у его мамы теперь два: от её квартиры и от их съемной. Причём от своей она давно не пользуется — предпочитает высиживать у них с утра до ночи, как наседка на чужом гнезде.
— Ты же сам говорил, что у нас с ипотекой шансы — как у пельменя выжить в банке с собаками. И мы копим. Копим, Тем! А она… она приходит и забирает! Это вообще как? Это у нас уже семейная традиция?
— Маш, ты не знаешь, вдруг ей реально срочно понадобились эти деньги…
— На что? На очередную «необходимую» коронку? Или на благотворительность в пользу себя любимой?
Он отвел глаза. Да, коронка. И да, не первая. Вера Николаевна лечит зубы со страстью средневекового алхимика: много, дорого, бесполезно. И с диким энтузиазмом.
— Она сказала… ну, что ей стыдно было просить.
— Поэтому она просто взяла. Умно. Прям в духе великой матриаршей традиции: «что твоё — то моё, а что моё — не трожь, оно старостью пропитано». Браво.
Мария села за стол, посмотрела в тарелку с остывшей едой и сказала:
— Знаешь, мне кажется, я поняла. Она не считает нас семьёй. То есть, может, тебя и да. Но меня — нет. Я тут — как в гостях. Квартиру снимаем — не моя. Деньги копим — не мои. Даже место в шкафу — не моё, её шарф там до сих пор висит. Она просто приходит сюда, как в филиал собственной жизни. И вытаскивает всё, что ей нужно.
— Нет, Тем, давай честно. Ты взрослый мужик. Тебе тридцать три. У тебя жена. А ты не можешь сказать маме: «мама, хватит». Почему?
— Она меня растила одна, — глухо сказал он. — Я ей обязан.
— А я, выходит, нет? — голос Марии сорвался. — Я тебе не семья? Я тебе не жизнь? Я тебе — кто вообще?
