Он смотрел на неё долго. Усталое лицо, тёмные круги под глазами, волосы в небрежный пучок, руки — тонкие, натруженные. Женщина, которая пашет на двух работах, моет посуду, заполняет таблицы в ноутбуке по вечерам, и всё ради того, чтобы хотя бы попытаться жить по-человечески. А он…
Мария встала. Медленно сняла фартук, повесила на крючок. Потом подошла к шкафу, взяла коробку с деньгами, пересчитала. Да, пятнадцать нет. И ещё — золотой браслет, который она прятала в конверт. Подарок от мамы, когда та уезжала в Германию. Он тоже исчез.
Она села на диван. Говорить больше не хотелось.
Только тишина. Жесткая, плотная, как пыль после ремонта.
— Маш… — начал он снова.
— Не надо. Лучше скажи своей маме, чтобы вернула деньги. И браслет. И желательно — ключи.
— А я — нет? Мне, по-твоему, приятно копить на чужую коронку? Или это такая новая форма супружеской терапии: ссоры, упреки, а потом романтика в виде макарон без соли?
— Ты несправедлива, — выдохнул он.
Она посмотрела на него. Спокойно. Даже мягко. Но голос был твёрдым:
— Нет, Тем. Справедлива. Просто наконец-то поняла, что справедливость — это не когда всем хорошо. А когда хотя бы мне — не плохо.
И вышла на балкон. Закурила. Хотя бросила три года назад. Значит, дело действительно серьёзное.
А он сел, уставился в тарелку и почувствовал, как слипается в горле не горошина — обида.
В этот момент дверь дрогнула.
— О, а я думала, вы ужинаете! — весело проговорила Вера Николаевна, ставя на тумбу пакет с чем-то шуршащим. — Я тут шпроты купила. Знаешь, Маш, со шпротами всё вкуснее.
Мария медленно повернулась.
— А с браслетом — ещё вкуснее, да?
И вот тут впервые за всё время глаза свекрови чуть дрогнули. Но только на секунду.
— Что за тон, Маша? Ты меня обвиняешь в чём-то?
— Нет, Вера Николаевна. Я просто задаю вопрос. Как человек, у которого, похоже, ничего уже не осталось. Ни денег. Ни браслета. Ни мужа.
И наступила вторая, ещё более глухая тишина.
— Ты… ты это сейчас серьёзно? — голос Веры Николаевны с каждой секундой становился всё выше, тоньше и звонче. — То есть ты меня обвиняешь в воровстве?! Меня?! Мать твоего мужа!
Мария стояла посреди кухни с лицом, будто её только что облили кипятком. Не потому что было больно, а потому что дошло. Всё. До конца. Без остатка.
— Я не обвиняю, — сказала она медленно, чётко, будто диктовала показания. — Я просто спрашиваю, кто взял деньги и браслет. Из нашей коробки. Из нашего шкафа. В нашей квартире. Куда вы приходите по ключу, который ваш сын дал вам без моего ведома. Ну, и так, по мелочи: жрёте нашу еду, комментируете мои ноги и указываете, как лучше «подшить юбку, чтобы не быть как из передачи про нищих».
— У тебя истерика, Машенька. Надо лечиться, а не орать, как базарная баба! — свекровь уже практически визжала. — Я в этой семье вообще святая! Да если бы не я, ты бы ещё лапти в общаге шила!
