Виктор стоял, опустив руки. Лариса Петровна подошла к нему и тихо сказала:
— Пошли, сынок. Мы ей тут больше не нужны.
Когда дверь захлопнулась за ними, Алена осталась одна. Тишина была странной — не уютной, не спасительной. Она стояла посреди кухни, глядя на петуха. Потом медленно сняла его со стены и поставила на пол. И со всей силы ударила ногой. Раздался хруст.
— Вот и всё, — прошептала она.
На плите тихо кипел плов. Пахло рисом, специями и чем-то липким, чужим. Она взяла кастрюлю, открыла окно — и вылила всё содержимое прямо в клумбу под домом.
Пусть коты разбираются. Ей больше это не нужно.
Когда Алена проснулась на следующее утро, было непривычно тихо. Не «мирно-тихо», как в выходной, когда можно поваляться, а — оглушающе, как в доме после потопа. Где всё вроде бы на месте, но на полу — ещё следы воды, а в воздухе — тяжёлое, еле заметное эхо того, что случилось.
Она встала, босиком прошлась по холодному полу — и впервые за долгое время не наткнулась на чужие тапки, не поскользнулась на маминых «хозяйственных» тряпках у входа. Ни одной кастрюли на плите, ни запаха плова, ни «умных» магнитов на холодильнике. Только холодильник, голый, как после развода. Без прошлого. Без смысла. Без неё.
Алена поставила чайник и машинально налила в чашку воду из-под крана. Только через пару секунд поняла, что хотела сделать кофе. Села за стол, обхватила руками кружку с водой — и уставилась в окно.
За окном шёл дождь. Такой серый, унылый и ленивый, что даже дворник, казалось, метался метлой просто по инерции.
Она сидела так минут двадцать, не шевелясь. Потом встала, накинула халат и пошла в гостевую.
Комната была пуста. Ни подушек, набитых Ларисиными саше с лавандой, ни старого чемодана у стены. Шкаф снова был её — с аккуратно развешанными редкими, но нужными вещами. Она провела рукой по полке. Гладко. Свободно.
Алена не плакала. Слёзы будто застряли внутри, там, где было тесно, где сидели разочарование, злость и… облегчение.
Она вспомнила, как стояла вчера перед Виктором, как он тупо моргал, не находя слов. Всё ждал, что она начнёт уступать. Что проглотит, переживёт. И станет «удобной». Мамина жена. Тёплая, молчаливая, пахнущая тушёнкой.
Днём, разбирая полки, Алена нашла коробку с их фотографиями. Листала, как чужую жизнь. Виктор, пляж, шашлыки. Поездка на дачу — где, к слову, впервые и случилась та самая «настоящая встреча» с Ларисой Петровной. Тогда всё казалось забавным — её бесконечные советы, фразы типа «А вы, наверное, из тех, кто соль морской ест? У нас вон обычная всегда была — и живы же!»
Тогда Алена смеялась. Сейчас — нет. Сейчас она видела: это было начало. Первая лопата на могилу её личных границ.
«Ты ведь сама виновата», — подумала она. — Позволяла. Смеялась. Терпела. А потом уже поздно стало.
Коробку она не выкинула. Поставила на верхнюю полку, туда, где не достанешь без стула. Пусть будет. Напоминание.
Вечером позвонила мама.
— Ну что у вас там? — спросила сразу, без приветствия. — Разобрались? Или опять он бедный, а ты — психованная?
