Когда рассказывала полицейскому свою историю, почувствовала, как с меня свалилась тяжёлая ноша. Я больше не была одна. Со мной была правда и закон.
Вернувшись домой, меня ждал Иван. Взбешённый, как тигр, он схватил меня за руку:
— Что ты натворила?! — заорал, — Ты в полицию заявила? Ты предала семью!
— Предала? — вырвалось у меня, — Это ты меня предал! Ты и твоя мать!
— Ты ничего не понимаешь, мы хотели помочь! — в отчаянии пробормотал он.
— Помочь? Вы хотели меня ограбить! — холодно ответила я.
В этот момент вошла Ольга Сергеевна, её взгляд был ледяным.
— Что здесь происходит? — спросила она.
— Алеся подала заявление. Подозревает нас в мошенничестве, — сдался Иван.
Свекровь посмотрела на меня с таким презрением, что хотелось ответить ей: «Спасибо, мама, очень мило.»
— Ты пожалеешь, Алеся! — прошипела она и ушла.
Я осталась посреди комнаты, разбитая и уставшая, но с огнём в груди. Впереди была борьба, но я знала — я не отступлю. Справедливость должна восторжествовать.
И пусть мой брак трещит по швам, пусть свекровь и муж планируют свои игры — я уже не та наивная девчонка. Теперь я играю по своим правилам.
Полиция сработала быстро, как будто подгоняли. Ивана с Ольгой Сергеевной вызвали на допрос, и, конечно, они поначалу всю вину отрицали — пытались выставить меня сумасшедшей, мол, сама себе проблемы придумала. Но улик было выше крыши: переписка в телефоне Ивана, показания нотариуса, мои заявления — все говорило против них.
Я сидела в зале ожидания, руки тряслись, платок ворочала, как будто от этого зависела жизнь. Каждый звук с коридора вгонял меня в панику. Было ощущение, что сейчас придет кто-то и скажет — всё, конец.
Наконец, дверь открылась, и вышел полицейский с таким уставшим лицом, будто он сам только что отмотал сто допросов.
— Алеся Иванова? — спросил он, словно проверяя, не ошибся ли. — Ваш муж и свекровь признались в мошенничестве.
Я чуть не закашлялась от удивления. Они признались? Да я уже и забыла, что такое правда. А тут — бац! — и она в лицо.
— Что… что с ними будет? — едва прошептала, будто боялась услышать слишком жестокий ответ.
— Обвинения предъявили. Суд решит, что с ними делать. Но могу сказать — им светит серьезный срок.
Вышла из отделения полиции и почувствовала, что одновременно и опустошена, и будто заново родилась. Опустошена — потому что все, во что я верила, рухнуло, а свободна — потому что я наконец-то выбралась из их сетей.
На следующий день получила официальное подтверждение — квартира теперь моя, я могу с ней делать что хочу.
— Что будешь делать с ней? — спросила Ирина, коллега, когда я рассказала ей.
— Продам, — ответила я. — На эти деньги куплю что-нибудь своё, маленькое, но уютное. В другом городе. Хочу начать с чистого листа.
Продажа прошла без сучка и задоринки. Цена оказалась вполне нормальной, и я смогла купить себе скромную, но светлую и уютную квартирку на окраине Минска. Не сталинка с потолками до потолка, а обычная «хрущевка», зато — моя крепость.
