День провела в режиме автопилота. Рабочие письма, ответы без души, обед, отложенный до трёх. Я не была голодна.
Мысль ходила за мной по пятам: я не выбирала её. Его маму. Не знакомилась, не соглашалась, не звала. Но она всё равно здесь — в наших разговорах, в наших планах, в его голове. Словно вирус, который он принёс с собой из детства.
Вечером я зашла в магазин. Купила воду, салфетки, батарейки. Никакой еды. В моём доме больше никто не ел с аппетитом. И если раньше я готовила, потому что это было что-то общее, теперь еда стала чем-то техническим — топливом, не более.
Вернулась домой и села у окна. Во дворе — качели, детский смех. Соседка снизу курила, как всегда, с видом «мне всё по барабану». А у меня — наоборот: не по барабану ничего.
Через два дня он предложил «съездить куда-нибудь». Мол, развеемся, отдохнём, сменим обстановку. Голос — ласковый, чуть виноватый. Почти просительный.
— Куда? В санаторий с мамой? — ответила я, не глядя.
Он опустил глаза. Я знала: он не хочет быть между. Но и выбрать сторону — тоже не может. В его мире женщины важны, но мама — это якорь. Мама — это компас, даже если стрелка врёт.
— Я не хочу вот так, — сказал он, наконец. — Я не знаю, как быть. Но я точно не хочу, чтобы ты уходила.
Это прозвучало всерьёз. Я даже поверила. Но через десять минут он вышел в другую комнату — и стал звонить ей. Тихо, но я слышала. Всегда слышу. Интонации, паузы, «да, я ей говорил» — всё было ясно.
Я надела куртку и вышла. В подъезде пахло гвоздикой. Соседи, наверное, переборщили с освежителем. Или кто-то умер, и это — маскировка.
У одной моей подруги, Лены, был странный способ справляться со стрессом — она красила ногти в бешеные цвета. Жёлтый, бирюзовый, даже серо-сиреневый. Говорила: когда пальцы выглядят как чужие, можно притворяться кем угодно.
Я пошла в салон. Не потому, что хотела сменить имидж. Просто захотелось сидеть, пока кто-то делает что-то для тебя, не спрашивая лишнего. Мастер была молчаливая, на стене висели картинки с ужасными подписями: «будь собой», «люби себя», «живи здесь и сейчас». Хотелось плюнуть.
Я выбрала зелёный. Болотный даже. Как мох на старом камне. Пусть будет так.
Дома он ждал. Сидел в кухне, руки на коленях, взгляд — в пол. Будто его кто-то наказал.
— Я сказал ей, что не буду больше обсуждать нас, — тихо произнёс он.
Я села напротив. Просто смотрела. Впервые за долгое время я увидела в нём не мужа, не человека, который всё портит или всё терпит. Я увидела мальчика. Который решил вырасти. Может быть.
— Хорошо, — сказала я. — Начнём с этого.
Мы начали говорить. Без обвинений. Без посредников. Сначала — как по льду. Осторожно, вполголоса. Я узнала, что он всю жизнь боялся быть «плохим сыном». Что его мать плакала, когда он забыл позвонить. Что он всегда делал, как ей удобно — даже если шёл против себя.
— Я не хочу выбирать между вами, — говорил он.
— Но если ты не выбираешь меня, значит, уже выбрал её.
