Ремонт в их квартире не просто не закончился — о нём перестали упоминать совсем. Сестра всё чаще говорила: — Там такая сырость, всё в пыли, детям дышать нечем. Мы пока тут побудем. Тебе же не мешаем?
Я кивала. Я всегда киваю, когда не знаю, что сказать. А что я могла сказать? Я же взрослая, самостоятельная. И на своём, между прочим. А они — будто не временно, а всерьёз.
Лёшка начал приходить домой с «гостинцами» — банками пива и запахом табака, который въедался в стены. Он разваливался на диване, швырял тапки куда попало, не обращая внимания на беспорядок. Дети бегали по квартире, словно ураган, не зная ни слова «нельзя», ни просьбы «потише». Я старалась уходить рано и возвращаться поздно, прячась в своей комнате с чашкой горячего чая и ноутбуком. Но даже там было слышно, как Наташа стучит кастрюлями, кричит на мужа, как телевизор надрывается в коридоре.
Иногда ловила себя на мысли: «Это точно мой дом? Или я где-то в гостях?» Чувство отчуждения росло, казалось, что я сама стала чужой в собственном пространстве., Иногда я ловила себя на странную мысль: «Это точно мой дом? Или я где-то в гостях?» Казалось, что стены, которые раньше были мне родными, теперь будто чужие. Всё изменилось настолько постепенно, что я даже не заметила, когда перестала чувствовать себя здесь хозяином.
Однажды, вернувшись домой, я вдруг не смогла попасть в ванную. Наташа купала младшего ребёнка, а Лёшка сидел там же и курил у открытого окна. Да, курил. Прямо в моей квартире, в моём личном пространстве, которое раньше казалось неприкосновенным.
— Ты чего, родная? — улыбнулся он, заметив моё замешательство, когда я вошла. — Окно ж открыто, всё выветрится.
Я стояла, вцепившись в дверной косяк, не в силах поверить, что это происходит на самом деле. Где же прошла та невидимая грань, которую я переступила, позволив им так обращаться с моим домом? Когда всё это стало нормой?
Следующим утром меня разбудил звон дрели, который проникал даже сквозь закрытые окна. Наташа, словно оправдываясь, сказала:
— Мы с Лёшкой решили полку в кладовке повесить. Тут такой бардак был, мамин хлам… Ты же всё равно не пользуешься?
«Мамин хлам». Эти слова словно ножом прошлись по моему сердцу. Там лежали её письма, её блокноты, фотоальбомы — всё то, что хранило память о ней, о нашей семье. Я собиралась разобраться с этим, когда боль немного утихнет, когда сердце снова станет мягче.
— Надо было спросить, — тихо сказала я, стараясь не выдать всю глубину своей обиды.
Наташа обиделась и ответила резко:
— Ты как с чужими. Мы же семья.
Для неё слово «семья» было словно молоток: ударит — и ты должна принять всё без возражений.
Через пару дней Наташа сама предложила прописать детей «временно».
— Для садика, не переживай. На пару месяцев. Это же формальность.
Впервые я сказала «нет».
— Я не хочу никаких прописок. Я пока не готова.
Наташа замолчала, а потом, словно пытаясь меня уколоть, сказала:
— Странная ты. Как будто мама была тебе важнее нас. Ты держишься за квартиру, а не за близких.
