В тот момент во мне закипела глухая, холодная ярость. Это была не обида, а именно злость — как будто кто-то сжёг моё прошлое и вместо него поставил пластиковые стулья и сандалии на липучках, чужие и бездушные.
Это была моя квартира. Моя тишина. Моя память.
И я начинала понимать, что если не остановить их сейчас, если не отстоять своё право на этот уголок, я потеряю всё, что осталось от прежней жизни., — Я тут подумала, — сказала Наташа как-то утром, лениво наливая себе кофе из моей кружки, не скрывая лёгкого вызова в голосе. — Раз у тебя комната пустует, можно же нам там шкаф поставить. Детям вещи некуда складывать.
Я посмотрела на неё сдержанно, чувствуя, как внутри что-то сжимается от нежелания уступать. — Нет, Наташ. Это мамина комната. Я не хочу, чтобы вы туда что-то ставили.
Сестра скривилась, словно я ударила её по больному месту. — Мамина, мамина… Тебе, что ли, призрак её мешает? Может, пора жить дальше?
Я молчала, не находя слов, чтобы объяснить, что для меня это не просто комната, а часть памяти, которую я пытаюсь сохранить. Только стук крови в ушах заглушал все мысли.
На следующий день я вошла в комнату и увидела там шкаф. Старый, облезлый, с наклейкой из какого-то детского мультика, который давно потерял всякую свежесть. Наташа просто поставила его без спроса, решив, что «так лучше». Это было как символ — их вторжение в мою жизнь без моего согласия.
— Ты же не против? — спросила она с невинным выражением лица, будто делала одолжение. — Всё равно там пусто.
Между тем Лёшка повесил боксерскую грушу в коридоре. Говорил, что «для себя». Потом, не спросив меня, поставил тренажёр в зале, который занял почти половину комнаты. Комната, где раньше была моя тишина, теперь заполнилась их вещами и шумом.
— А ты куда его поставишь? — спросила я, пытаясь сохранить спокойствие. — Так мы тут пока. Потом увезу.
Но это «пока» растягивалось и затягивало меня в ловушку. Они уже три месяца жили у меня, а их квартира словно исчезла из моего сознания, перестала обсуждаться. Как будто её и не было вовсе.
И вот однажды я услышала, как Лёшка говорит по телефону, стоя в коридоре, где я стояла в носках с пакетом из магазина, словно незаметная тень. — Да, прописка будет. Тут всё под контролем. Пока временно, потом разберёмся.
Он говорил обо мне. О моей квартире — как о чём-то, что можно «под контролем» держать, как вещь, которой можно распоряжаться по своему усмотрению.
Я не спала всю ночь, не в силах забыть эти слова, которые звучали будто приговор.
Наутро Наташа подошла ко мне с важным видом и заявила: — Надо будет съездить с тобой к нотариусу. Мы с Лёшкой решили на всякий случай оформить доверенность. Чтобы дети могли в сад и школу пойти без проблем. Ну, если ты вдруг заболеешь.
— Доверенность? На что? — спросила я, стараясь не показывать, как сильно меня это задело.
— Ну, на жильё. Чтоб временно могли оформлять бумаги от твоего имени. Да это формальность, не кипятись, — ответила она, словно говорила о пустяке.
