— А я думал, мы семья. — Мы — арендаторы. Даже квартиру снимаем вместе, но не живём вместе. Ты — там, я — тут. Ты — в «семье», я — в Excel. — Это ты так всё придумала. — Нет. Я просто устала нести на себе. И при этом быть виноватой.
Он встал. Подошёл к ней. Протянул руку. — Я не хочу, чтобы ты уходила. — Я пока ещё не ушла. Но ты уже отдал мои деньги на обсуждение своим родным. Без меня. Так что ты ушёл первым. Через неделю в дверь позвонили. Яна ждала доставку, но на пороге стояла Марина. В руках — коробка конфет и мятая улыбка.
— Можно? — Нет, — Яна даже не моргнула. — Я просто хотела извиниться. — Марина, ты взрослый человек. Ты не за пятьсот рублей пришла. У тебя план. — Да не план… просто, ну, ты же понимаешь… мы не знали, как у вас там… — У нас? Это у меня. У вас — всё хорошо. Вы на чужом веке сидите. — Ты… злая. — Нет. Просто больше не наивная.
— Послушай, — Марина понизила голос. — Если ты так себя поведёшь, то у тебя не останется ни мужа, ни семьи. Ты не можешь идти против всех. — Я иду за себя. Не против. Но если кто-то при этом падает — это уже не мои проблемы. — Ты его бросишь? — Я дам ему шанс. Один. Либо мы строим вместе, либо он строит с вами. Без моих денег. Ночью Яна лежала на кровати и думала, как странно: когда говоришь «нет», становится тише. Но только снаружи. Внутри — как будто кто-то гонит лошадей по полю. Бешено, громко, без повода.
Она не хотела развода. Не мечтала о войне. Но хотела жить с ощущением, что её усилия уважают.
А не «перераспределяют».
Телефон вибрировал уже третий раз, как рассерженный кот у двери. Яна смотрела на него с равнодушием палача: включать или продолжить игнорировать. Номер был знакомый — Дима. Под именем стояло сердечко, но теперь оно больше напоминало запятую. Мелкую такую, после которой уже не будет продолжения.
Она села, заправляя волосы за ухо, и вздохнула. — Ну и зачем, Димочка, ты опять лезешь? — пробормотала. — Я ведь сказала: не трогай. Не проси. Не тяни.
Кофе был холодным, но Яна выпила его залпом. Это вообще уже стала её традицией — пить холодный кофе и смотреть в стену, как будто там нарисован план побега из дурдома под названием «семейная жизнь».
Тут снова звонок. Но уже в дверь.
Она пошла открывать — не с тревогой, а с той странной апатией, которая приходит к тебе, когда ты знаешь: хуже не будет, но и лучше уже не надо.
На пороге стояла Галина Петровна. В куртке, в которой она когда-то ходила на «Пятёрочку», и с лицом, как будто ей продали просроченную колбасу, а она заподозрила, что виновата именно Яна.
— Можно? — без «здравствуй», без всего. — Нет, — спокойно. — Ты серьёзно? — Угу. А ты?
Свекровь прошла внутрь сама. Яна стояла в дверях кухни, будто охраняла вход в святилище.
— Я не за деньгами. Я за правдой, — Галина Петровна устало села на табурет. — Ты думаешь, я всё это затеяла ради чужих накоплений? — Думаю, да. И не только я. — Ты глупая, Яна. — Спасибо. — Я думала, ты взрослая. Но ты — одинокая девочка, которая боится, что у неё отберут копилку.
