Лидия молчит, плачет. Тихо, словно не позволяет себе рыдать в голос.
— Зина, прости меня. За всё прости. За то, что к Володе не приехала… За то, что восемь лет мы не разговаривали, из-за этой дурацкой дачи стали чужими…
— Нет, я виновата, — качает головой Зина. — Тогда я была не права. Дача… да плевать на неё. Я… думала, что ты меня не любишь. Что для тебя деньги — важнее сестры.
— Ты глупая! — Лидия пересаживается рядом, обнимает крепко. — Конечно, люблю. Всегда любила! Ты же у меня одна такая…
И они сидят, обнявшись, обе плачут. За всё — за годы без друг друга, за слова, что не были сказаны, за Володю, который так и не дождался их примирения.
— Знаешь, — шепчет Зина, — когда тётя Вера позвонила… Сказала, что ты в больнице — я испугалась. Думала: не дай бог что случится, а мы так и не помиримся… Я хотела прийти, но боялась, что выставишь.
— Глупости! — Лидия качает головой. — Никогда бы не выгнала. Мы только дуры… Из-за чего так поссорились-то?
— Из-за гордости. Из-за боли. Мне казалось, ты меня не понимаешь… что думаешь: я за мамой через наследство ухаживала.
— А мне казалось, что ты меня выставляешь плохой дочерью — будто я маму бросила. Я приезжала только по выходным… Ну, работа, семья, вечная суета.
Обе замолкают. У каждой свои воспоминания — тяжелые, невысказанные.
— Зина…, а ты правда считала, что я к маме мало ездила?
— Нет… — кивает Зина. — Просто одной тяжело было. Просить помощи… гордость не позволяла. Вот так и накопилось…
Некоторое время молчат.
— Знаешь, — шепчет Лидия, — мама ведь так радовалась, когда мы вдвоём на кухне. Точно бы расстроилась, если бы узнала, как мы…
— …сорвались, — добавляет Зина, и обе тихо улыбаются сквозь слёзы.
— Ещё как расстроилась бы, — Зина грустно улыбается, взгляд уходит куда-то в прошлое. — Помнишь, мама всегда говорила нам: «Вы друг у друга одни. Берегите это».
Лидия молча кивает. Да, как забыть? Мама повторяла эти слова раз за разом… А они не сберегли. Взяли — и выронили. Восемь лет ушло.
— Зинуля, а что теперь с дачей? Она, наверно, там совсем заброшена?
— Да… зарастает потихоньку. Хотела было продать — руки так и не дошли. И потом, знаешь… там ведь всё наше детство. Помнишь, как вместе грядки копали? А как по вечерам на крыльце сидели, звёзды считали?
— Ну конечно помню! — Лидия даже светлеет лицом. — А как мама блины на костре жарила! И в лес уходили за ягодами — вот это были времена…
— И как ты меня от осы спасала! Помнишь? Я тогда орала на весь посёлок, а ты вокруг меня с полотенцем бегала…
Они обе смеются сквозь слёзы. Вдруг становится легко: столько лет не говорили, а сейчас будто снова маленькие девочки, лето, мамины блины…
— Знаешь что, Лида, — серьёзнеет Зина, — давай не будем эту дачу продавать. А? Вернём её к жизни. Вместе. Как раньше.
— Давай, — ловит её на слове Лидия. — Весной съездим, уберёмся там, подправим всё, забор покрасим… может, даже огород посадим.
— А по вечерам будем на крыльце чай пить. И болтать до ночи.
